Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 16 – Наталья Шнейдер

— Окстись, Дашка, дом, хоть и хорош, столько не стоил, — вскинулась она, будто не услышав «купчихе Григорьевой».

Или, наоборот, слишком ясно услышав.

— От силы пять тысяч, и то только потому, что лавка больно хороша стала.

— Шубу добавить. Сказать, что какие серьги от приданого остались, не суть, серьги мои точно пересчитывать не будут, — отмахнулась я.

На самом деле я отчетливо понимала, что сейчас мы спорим о мелочи, потому что обе боимся подступить к главному.

— Если оформить дело на тебя, тетушка? — произнесла я наконец то, что повисло в воздухе.

— Дашка, — медленно проговорила она. — Ты в уме?

— Я понимаю, — затараторила я, не то уговаривая, не то отговаривая, — что это плохой выход. Что все риски лягут на тебя, и, если я проторгуюсь, за долгами придут к тебе. Что это тебе придется бегать по присутственным местам, оформляя бумаги и налоги…

Я не договорила. Тетка тоже молчала. Отпила чая, поморщилась.

— Остыл.

— Налить горячего?

— Не мельтеши.

Я послушно заткнулась.

Тетка вернула чашку на стол. Взгляд у нее изменился: стал острым, напоминая почему-то взгляд менялы Зильбермана.

— На меня, значит, — сказала она. — Свидетельство третьей гильдии.

— Если это возможно.

— Ежели по закону, поди, и возможно. Я — вдова, значит, имею право держать свое дело. Лавка от дома неотделима, поэтому дом — капитал. Шубка твоя отрубов восемьсот стоит, ежели ее оценить. Серьги, платье, товар, припасы — еще что-нибудь наскребем. До восьми тысяч не дотянем, конечно, да капитал ведь объявляют, а не на стол выкладывают.

Какая-то холодная расчетливость появилась в ее голосе, и от этого я поежилась, несмотря на горячий чай.

— Только Рябинин-то все равно спросит, откуда капитал.

— Ты его знаешь?

— А кто ж его не знает? Староста купеческий не голубь сизый, чтобы увидел бумажку — и поверил. Он спросит, откуда капитал, непременно спросит. Может, не так, как с тебя бы спросили, да только всем известно: Анисья Григорьева приживалкой весь свой век при семье сестры была. Откуда у нее аж восемь тысяч? И дом не ее, дом Дарье Захаровне от батюшки по наследству остался.

Молчание повисло тяжелое и вязкое, как патока. Я ждала, что скажет тетка. Тетка не то думала, не то ждала моей реакции.

— Положим, Рябинину получится зубы заговорить, — продолжила она. — Он, конечно, не мальчик и не Савка. — мотнула головой в сторону окна, из-за которого до сих пор слышался стук дерева: мальчишки укладывали поленницу. — Только, Дашенька, правильно ведь ты сказала. Если свидетельство на мне, то и перед старостой я стоять буду. И в управу я пойду. И с поставщиками рядиться мне. И если кто жалобу напишет — ко мне придут. Деньги, выходит, твои, а отдуваться мне.

— И что ты предлагаешь? — осторожно спросила я, уже ожидая услышать то, после чего разговор можно будет сворачивать вместе с отношениями с теткой.

— Это ты, Дашенька, предлагаешь. То, что ты предлагаешь, называется товарищество на вере. Один наружу стоит: имя его, свидетельство его, перед управой и старостой он отвечает. Другой деньги кладет. Или товар. Или секрет какой. И долю имеет, какую договором положат.

Я замерла.

— То есть…

— То есть, — перебила тетка, — если делать не по-дурацки, а по-человечески, то возможно. Составляется договор. Анисья Григорьева берет свидетельство, торговлю ведет от своего имени, а Дарья Захаровна Ветрова вносит… — Она запнулась и бросила на меня быстрый взгляд. — Что ты там вносишь?