Книга Средневековый детектив, страница 58 – Владимир Романовский

— Особенно пегалины бабы любят. Каждый раз, только увидят – краснеют, говорят ах, я растолстею, и за обе щеки укладывают, – пожаловался повар. – А ежели ты еще и ночевать останешься, так надо, небось, чистую перину вам с хозяином.

Она с размаху залепила ему по щеке с такой силой, что он качнулся, а в голове у него что-то бабахнуло, будто палкой об ствол старого дуба. Сила была совершенно не женская. Повар отступил в сторону, держась за косяк. Он хотел было что-то еще сказать, но тут ему почудилось, что баба собирается лезть в сапог за ножом, и он промолчал.

Дом Явана устроен был по властительному укладу. Гостья безошибочно определила занималовку и направилась туда решительным шагом. Повар потер начавшую пухнуть щеку, сделал несколько глубоких вдохов, и вернулся в кухню.

Две пары зеленых глаз встретились, взгляды уперлись друг в друга, некоторое время хозяин и гостья молчали. Гостья смотрела насмешливо, с оттенком презрения. Хозяин, подавив неприятное удивление, притворился равнодушным.

— Здравствуй … Яван.

— Здравствуй … Эржбета.

— Я к тебе по делу.

— Понимаю, что не по любви.

— А раз понимаешь, пригласи сесть.

— Садись.

— Что это такое все? – спросила она, садясь и кивком указывая на берестяные свитки на столе.

— Доносы, – сказал Яван.

— Что-то много очень. Вот уж не думала, что в Земле Новгородской столько умеющих писать.

— Писать и записывать – грунки разные, – заметил Яван. – Новгород – не Псков. Четверо писцов стараются, на торге. С утра до вечера, не разгибаясь, за плату добрую. За две дюжины сапов напишут на кого угодно и что угодно. Оно, конечно, больше ремесленники балуются, но бывает, что и купцы, а то и укупы из тех, кто деньгами затруднен. И то сказать – выгода.

— Какая же?

— Ну, как. Прямая выгода. Продал себя человек в холопья за некое количество денег. Что-то потратил, что-то сберег. Не всю же ему жизнь в холопьях ходить. А выкупиться – нечем. Вот и идет он к писцу, а тот ему пишет, что болярин или купец такой-то от дани уклоняется и связи с повелителем враждебной Новгороду Индии имеет с целью сопряжения.

— С целью чего?

— Имеется в виду свержение, но в народе почему-то считают, что сопряжение звучит государственнее. От трех до десяти таких доносов в день.

— А почему их несут именно тебе?

— Считается, что я приближенный князя и действую его именем.

— Но ведь это не так?

— А людей не переубедишь. А недавно жена одного мельника решила, что с нее хватит … Впрочем, тебе это наверное не интересно. Ты женщина серьезная, что тебе какая-то жена мельника…

Говоря все это, Яван рассматривал Эржбету, как мужчины обычно рассматривают бывших любовниц – не особенно стесняясь, оценивая перемены, не проявляя энтузиазма. Что ей от меня нужно, думал он. По своему ли она почину здесь, или же опять неуемная Марьюшка задумала что-то?

Манера сидеть у Эржбеты была все та же – не женская и не мужская. Колени вместе, правая ступня отставлена назад и вбок. Нож, конечно же, в сапоге – неизменный, остро наточенный, в кожаных ножнах. Легкая прочная сталь и костяная, свинцом утяжеленная, рукоять.

Кожа на носу у Эржбеты облезла. Эржбета боится солнца. Я, веснушчатый рыжий Яван, тоже боюсь солнца.

— Так что за дело у тебя ко мне? – спросил он.

— Дело несложное, – сказала Эржбета. – Жестокий город, Новгород. Приехала я навестить мужа, а его, оказывается, убили.