Книга Голодные звёзды, страница 18 – Данияр Сугралинов, Денис Ратманов

* * *

Несколько лет Ситникова мотало по ротациям казачьего добровольческого с перехлестом в соседние сводные: то миротворческий контингент на левом берегу, то рейдовая группа под Рыбницей, то ближе к Бендерам, в серой зоне, где та постепенно переставала быть серой и становилась бурой от крови.

В общем, служба шла своим чередом.

Хоронили часто. При Игоре первым закопали Петю Стригунова, сотника из Майкопа, наступившего под Рыбницей на «лепесток», — хоронили без ноги и правой руки, в закрытом гробу, с фотографией, где Петя улыбался на фоне вишни во дворе дома. Потом — Витю Гайдукова, снайпера-контрактника откуда-то из-под Иркутска, подорвавшегося на растяжке. Потом — Армана Тулегенова, оренбургского казаха из их же батальона. Бедолагу живым вытащили из-под обломков трехэтажки, но до медсанбата не довезли.

Имен было больше. Намного больше. Ситников для себя держал этих троих, как держат фотографии в бумажнике, не доставая без повода. Жить с ними было как-то проще, что ли. Было с кем побеседовать наедине.

Летом двадцать второго к его группе в серой зоне у Кошницы привели трех зашуганных пленных: дезертиров и прорумынского ополченца. Двоим по двадцать, третьему за пятьдесят.

Старшим над Ситниковым был майор Савельев, человек с плоским лицом и привычкой говорить через зуб, — не злой, в общем-то, но приравнявший себя к состоянию войны настолько, что в мирных категориях уже не мыслил. В этом он был не одинок.

— В расход, — сказал Савельев, глянув в бумажку. — По базе — ничего. Возить обратно некуда. Решение принято.

— Кем принято? — спросил Игорь.

— Мной принято. А что?

— Ну, так… — хмыкнул Игорь. — Не знаю.

Савельев посмотрел на него очень внимательно, медленно закурил, не сводя глаз.

— Ситников, ты третий год тут. Чего морщишься?

— Не морщусь я, товарищ майор.

— А что тогда?

Игорь помялся, глянул на пленных. Тот, что постарше, дрожал не переставая — так дрожит собака, которую слишком долго избивали, держа на цепи.

— Ну, есть же обменный фонд, — сказал Игорь. — В Тирасполе. Можно сдать туда.

— До Тирасполя сто двадцать километров. Туда-обратно — сутки. У меня в восемнадцать ноль-ноль рейд. Да и посмотри на него — падаль, он никому не нужен, а этих на мародерке взяли.

Один мародер был чернявый, еще розовенький, с по-детски пухлыми щеками, как у Артема. Жалость схлестнулась с пониманием: это правда жизни, кровью писанные правила войны.

Раз в неделю, если удавалось поймать связь, Ситников набирал дом. Галина старалась звонить по видеосвязи, чтобы он смог посмотреть на Артема хотя бы сбоку, потому что сын обижался и общаться не хотел.

Артем сидел на заднем плане в наушниках, делал уроки и один раз вдруг все же повернулся и спросил: а дед Лука Петрович там тоже воевал в этой вашей бесконечной войне? Ситников помолчал и кивнул, ответил, что да. Потому что воевать тут — это не воевать, Артемка, это работать. Артем кивнул, уткнулся в учебник и больше таких вопросов не задавал. Да и вообще…

В Бендерах в декабре того же года Ситников купил Гале платок — в подземном переходе у автовокзала, у пожилой молдаванки, которая взяла с него тысячу рублей и перекрестила троеперстно. Платок был из синего шелка с белой каймой по краю, очень глупый по рисунку, но Галине почему-то должен был понравиться, Игорь это знал. Он завернул его в полиэтиленовый пакет и положил во внутренний карман бронежилета, слева, над сердцем, — не из суеверия, а потому, что другого удобного кармана у него не нашлось.