Книга Двадцать два несчастья. Том 14, страница 50 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Зато у меня был монитор, которого нет ни в одной реанимации мира. Диагностика висела перед глазами и обновлялась в реальном времени: на каждом цикле компрессий у строки АД появлялись цифры — жалкие, смешные, но появлялись. Кровь шла к мозгу. Кора жила. Я качал и смотрел, как Система вместо меня считает минуты, которые я у нее выторговываю.

Из телефона мужчины в синем диспетчер на громкой связи подтвердила: бригада едет, нажатия не прекращать. Я и не прекращал.

— Изольда! — позвал я, не сбиваясь с ритма. — Идите ко входу, встретите бригаду и проведете короткой дорогой. Бегом!

И она, к ее чести, не запричитала, а скинула туфли и побежала.

Зато над моим плечом тут же навис блогер с телефоном.

— Народ, тут такая жесть, Гималайский умирает… — пробормотал он, ловя ракурс.

— Убери телефон, — рыкнул я, продолжая давить на грудину.

Он не убрал, а присел на корточки, чтобы взять крупнее. И тогда рядом возникла Таисия. Она не стала ничего объяснять, а просто выдернула у него телефон из рук и утопила его в ведерке со льдом, где стояло шампанское.

— На моем празднике камер не будет, — жестко сказала она. — Еще раз достанешь телефон — вылетишь из всех списков, в которых состоишь.

В ресторане стояла тишина, только глухо похрустывало под моими ладонями да бормотал в чьем-то телефоне диспетчер. Люди вытягивали шеи и даже боялись пошевелиться.

Бригада прибыла бегом, следом влетела босая Изольда. Дальше я отдал Гошу профессионалам и коротко доложил: пятьдесят два года, остановка при мне, около восьми минут назад, нормального дыхания и пульса нет, качал непрерывно, рот чистый; перед этим видел признаки тяжелого поражения печени и, вероятно, алкогольной кардиомиопатии, а это уже забота стационара.

Монитор показал фибрилляцию. Разряд — и сразу снова компрессии, теперь уже руками фельдшера. Через две минуты повторный анализ, второй разряд, еще один цикл — и по экрану побежал наконец организованный ритм, а на сонной артерии затолкался пульс.

А когда медики уносили Гошу, старший бригады бросил мне на ходу «хорошо качали», и тишина разорвалась: светские львы и львицы, которые буквально пару минут назад насмехались, теперь смотрели на меня восхищенно.

Первым добрался один из тех двоих от колонны, с одинаковыми часами, — то ли Сытников, то ли Прокудин. Он взял мою ладонь двумя руками и долго тряс, успев представиться, но фамилию я не разобрал.

— Какая работа, Сергей Николаевич! Какая школа! — Он понизил голос до доверительного и увлек меня на полшага в сторону от чужих ушей. — Я к вам весь вечер присматриваюсь. У нас в комитете готовится большая программа по активному долголетию, бюджет очень серьезный. И знаете, есть форматы, где все решается… по-человечески, напрямую, по-партнерски, без этих конкурсных мытарств. Зашли бы ко мне на неделе, поговорили.

— Спасибо за доверие, — ответил я. — Только мы пойдем самым скучным путем: в феврале объявят официальный конкурс, и мы подадим заявку на общих основаниях. Вне конкурса я не встречаюсь и не договариваюсь — после одной недавней встречи это у меня железное правило.

— Какой… принципиальный, — протянул то ли Сытников, то ли Прокудин и, потеряв ко мне интерес, отошел к банкирше в изумрудах.

А следом ко мне неслышно подошел тот самый сухой человек от окна. Стакан минералки он так и держал в руке.