Книга Двадцать два несчастья. Том 14, страница 27 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Вот, значит, как выглядят инвесторы, которые «очень торопятся».

Страх кольнул и ушел, а на его место пришла спокойная рабочая злость. Ладно, дорогие мои. Поиграем.

— Аркадий Вениаминович, а покажите-ка мне еще раз вон ту диаграмму, с долями, — попросил я и кивнул на дальний край стола. — Что-то я в ней с первого раза не разобрался.

Гнатюк с демонстративной готовностью развернулся к своим глянцевым листам и принялся выуживать нужный. На эти три секунды его глаза были заняты диаграммой, а мои руки — чашками: я переставил их местами, а сверху, для верности, передвинул к нему сахарницу и блюдце с лимоном, отчего вся картина на столе разом поменялась.

Когда он повернулся обратно с листом наперевес, я был сама невинность.

— Сахарку вам придвинул, — пояснил я. — Я-то сам бросил сахар в чай класть.

— Благодарю, я тоже предпочитаю без сахара, — рассеянно ответил Гнатюк и, заглянув в свой лист, отпил из чашки, которая стояла теперь перед ним.

Я неторопливо, с удовольствием, отпил из своей чистой. Внутри у меня при этом шла короткая и неприятная борьба, потому что врач во мне требовал выбить у него эту чашку из рук, а все остальное во мне понимало: выбью — и через неделю такая же чашка будет ждать меня в другом месте, где подменить ее будет некому. В итоге победила справедливость, потому что нечего рыть яму другому.

— Так что там со структурой сделки? — спросил я, устраиваясь поудобнее. — Вы меня извините, я человек в финансах дремучий, мне надо разжевывать, причем очень подробно. Давайте еще раз и помедленнее: кто входит, какими долями, что остается за мной.

Следующие полчаса, пока скополамин не вступил в действие, я играл роль самого бестолкового ученого Москвы. А то и всей России.

Я переспрашивал, путался в процентах, просил посчитать на бумажке, уточнял, что такое опцион, и рассказывал длинную историю про то, как вложился в санаторий, а мне там зарплату нечем платить персоналу, а ведь тетя Нина такой минтай готовит! Пальчики оближешь!

Гнатюк отвечал все короче, все беспокойнее поглядывал на часы и от разговорной сухости прикладывался к своей чашке глоток за глотком, пока не выпил все до капли.

Я тем временем вел совсем другой отсчет — врачебный. Гнатюк провел языком по губам: пошла сухость во рту. Через несколько минут он потянул воротник, потому что его начало печь изнутри. Зрачки я проверил сам: нарочно попросил показать мне цифры в папке, наклонился и посмотрел — расширенные настолько, что от радужки осталось тонкое кольцо, и это в комнате с ярким зимним светом. На скулах у него проступил румянец, а пульс на шее зачастил так, что я видел его даже со своего места.

Классическая картина разворачивалась как по учебнику, и самое интересное было уже близко.

— Душновато здесь, — глухо пробормотал Гнатюк и расстегнул верхнюю пуговицу. — Воды бы…

— Сейчас организуем, — пообещал я и не двинулся с места. — Аркадий Вениаминович, а вы хорошо себя чувствуете? На вас лица нет.

Гнатюк посмотрел на меня, и я увидел, как он пытается сфокусироваться и не может — смотрит на меня, и тут же его взгляд соскальзывает куда-то в сторону. Он открыл рот, закрыл, потер лоб. Ручка, которой он весь разговор черкал по листам, выкатилась из пальцев, а он не заметил.

— Жарко, — сказал он неожиданно жалобно. — И во рту… как песка насыпали.