Книга Двадцать два несчастья. Том 12, страница 94 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— И как узнать, что она писала и зачем? — задумался Наиль.

— Может, просто спросить? — сказал я.

— Нет-нет-нет, — замотал головой Наиль. — А вдруг там компромат? Мы уже столько раз с такими людьми сталкивались, что не знаешь, чего от кого ждать.

— Тогда давайте просто понаблюдаем, — предложил я, — да так, чтобы она не заметила. Но потом, сейчас надо поспешить, а то нас там уже заждались.

И мы вступили в празднично украшенный холл санатория.

Дом еще гудел приготовлениями. Япар с двумя парнями протаскивал в столовую разлапистую елку, задевая верхушкой притолоку; из кухни, перебивая хвою, вкусно тянуло чесноком и запеченным мясом — Алена Петровна зря времени не теряла. Впрочем, большой стол пока стоял почти пустой, не считая мандаринов и белых салфеток, в ожидании возвращения тети Нины.

Я скинул тулуп и не сразу нашел, куда себя деть. За день получил столько эмоций, что теперь хотелось просто присесть и ничего не делать. Но сесть я себе не позволил. Вместо этого окинул взглядом зал и зацепился за Элен.

Наша главная Снегурочка сегодня выложилась по полной. Теперь она сидела у окна, в стороне от суеты, обмахивалась салфеткой и то и дело прижимала ладонь к груди.

Взяв с блюда мандарин, я подсел к ней.

— Элен, дайте-ка руку. Погадаю.

— На короля? — оживилась она и протянула ладонь. — Мне обычно на бубнового гадают.

— На синусовый ритм, — сказал я и осторожно перевернул ее руку запястьем кверху.

Положив пальцы на лучевую артерию, я для проформы посчитал пульс, хотя Система уже все выдала: сто двадцать восемь ударов, и ни одного ровного промежутка между ними. Мерцалка, старая знакомая, та самая фоновая, которую я поймал у Элен две недели назад, когда она едва не отъехала на кушетке у Сашули.

— Лекарство пьете? — спросил я. — «Ривароксабан» ваш?

— Пью, конечно. — Элен даже обиделась. — Когда вспомню.

— И часто вспоминаете?

— Ну-у, Сергей Николаевич… — затянула она. — Я же не склеротичка какая-нибудь. Через день вспоминаю. Почти всегда.

Я мысленно выругался. «Когда вспомню»! Да антикоагулянт, который пьют, когда вспомнят, — это не лечение, а результат ведет либо на операционный стол, либо в могилу.

— Смотрите, Элен, — сказал я и, очистив мандарин, выложил дольки на салфетку. — Вот это ваше сердце. Предсердия у вас сейчас не качают кровь, а дрожат, словно холодец. Кровь в закоулке предсердия застаивается, а стоячая кровь портится, сворачивается в сгусток. Таблетка ваша не дает ей сворачиваться. Каждый пропущенный прием — это день, когда сгусток может слепиться и улететь в голову. Что случится дальше, рассказывать?

— Не надо дальше, — зябко повела плечами Элен и отняла руку. — Умеете вы, Сергей, испортить даме праздник.

— Ну что вы, напротив, я умею его продлить, — сказал я. — Лет на двадцать. А то и тридцать, ибо медицина нынче развивается семимильными шагами. Поэтому с завтрашнего утра живем по-новому…

Достав ручку, я отодвинул дольки и на свободной стороне салфетки расписал по пунктам. Антикоагулянты пить каждый вечер, с едой, и никаких «когда вспомню». Как раз у Александры Ивановны есть таблетница с ячейками на неделю, вечером заряжаем, утром проверяем. Однако, если все же день пропущен, удваивать не надо, просто продолжать. Утром и вечером замерять пульс в покое и записывать. После праздников — кардиограмма в ЦРБ и сутки с монитором на поясе, теперь туда можно ездить спокойно, не рискуя встретить в коридоре Ачикова. Ну и малую дозу от давления утром, чтобы сердце не разгонялось от каждой пляски.