Книга Двадцать два несчастья. Том 12, страница 84 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Она опять посмотрела на меня и сказала:

— Ты знаешь, а еще у меня была мысль, но это скорее у Борьки, что ты внебрачный сын моего отца и мой брат.

От такой версии у меня чуть волосы дыбом не встали, хотя они у этого Сереги были от природы слегка курчавыми. И мне это совершенно не улыбалось, поэтому я покачал головой и твердо сказал:

— Маруся, ты мою маму, Веру Андреевну, видела?

— Видела, — кивнула она. — Славная женщина.

— Ты можешь себе представить, что она заведет роман на стороне и будет изменять Николаю Семеновичу?

Маруся усмехнулась и покачала отрицательно головой.

— Давай посмотрим на это с другой стороны… — заговорил я, заранее мысленно извинившись за то, что скажу, перед Серегой и его чудесными родителями. — Вот посмотри на Веру Андреевну. Как ты считаешь, на фоне твоей эффектной мамы или той же Ирины могла бы Вера Андреевна заинтересовать такого человека, как покойный академик Епиходов? Именно по-женски заинтересовать, не говоря уже об общих интересах?

Маруся кивнула: да, сморозила глупость. Но потом покачала головой:

— И все равно, Сереж, ты мне как… ну не знаю, как брат, что ли. Очень с тобой… уютно. Нет-нет, ты не подумай! — осознав, что сказала, отпрянула она. — Как мужчина ты меня вовсе не привлекаешь!

— И слава богу, — улыбнулся я. — Давай уж и правда останемся друзьями, пока Терновский мне голову не оторвал.

Она звонко рассмеялась, взяла меня под руку, и мы вошли в столовую.

В коридоре топтался растерянный Терновский, который ходил вокруг вешалки и что-то искал. Увидев нас, он возмущенно сказал:

— Так вот кто мою куртку утянул! Отдавай, Епиходов!

Я понял, что действительно второпях натянул куртку Терновского, и начал снимать. Тем временем Маруся подошла к нему, обняла, поцеловала и сказала, заглядывая в глаза:

— Прости меня, пожалуйста, родной. Я была неправа. Прости, что устроила сцену и ушла.

— И ты меня прости, — растерянно сказал Терновский. — Я ляпнул, не подумав. Твой борщ тут вообще ни при чем… просто подметил машинально про свеклу, понимаешь… Я ж с детства… Мы же долгое время в маленьком поселке в Заполярье жили, и свекла у нас была дефицитом. Ее баржами раз в году привозили, часто гнилую. И если маме удавалось в борщ положить, для нас прямо как праздник был… В общем, прости.

В столовую мы входили с такими лицами, словно вообще ничего не произошло. Все сидели за столом и тоже делали вид, что вообще ничего не случилось. Мы ели дальше практически в полном молчании. Николай Семенович пытался рассказывать какие-то случаи, Альберт Каримович ему помогал, даже Наиль пытался шутить, но это все у них получалось как-то вяленько и совершенно неубедительно. Этой большой и разнородной компании явно требовалось время и что-то общее, чтобы было о чем поговорить.

Наконец, когда трапеза уже подошла к концу и все принялись уплетать пирожки с ароматным малиновым чаем, Элен воскликнула, прерывая тяжелую атмосферу:

— Господа хорошие, — взволнованно сказала она, — а что же это получается? Подарков все ждут, а никто никуда и не торопится. Вот сейчас обед пройдет, опять начнете то елку украшать, то еще какими-то делами заниматься, а кто подарки дарить будет?

Я аж как-то завис. Честно говоря, в последние дни на меня столько всего навалилось, что я совершенно выпустил это из виду. Знал, что подарков Элен накупила: она мне несколько раз говорила, и я даже видел эти коробки у нее в комнате. Но что и как там полагалось с ними дальше делать, совершенно не представлял.