Книга Двадцать два несчастья. Том 12, страница 67 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Хорошо. Чем вы всю жизнь занимались, Аристарх Петрович?

— Жил, — с готовностью ответил он.

— Работали где?

— Где придется. Больше — нигде.

— И как здоровье при такой трудовой биографии?

— Сами видите. — Он развел руками, приглашая полюбоваться, и снова тихо посмеялся. — Вы, доктор, не серчайте. Вы человек ученый, вам надо, чтобы все сходилось. А оно не все сходится. Оно так даже интереснее, нет?

— Еще как, — согласился я, активируя эмпатический модуль. Но старик говорил искренне и веселился вовсю.

Так что, пытаясь понять феномен, я задал еще пяток вопросов — про родню да про то, давно ли он здесь, — и получил пяток таких же гладких ответов без единой зацепки. При этом дед не притворялся глухим и не гнал меня, наоборот, ему было занятно. Модуль показал самое неподдельное любопытство.

— Аристарх Петрович, я записываю вас в группу наблюдения, — сказал я, поднимаясь. — Первым номером. Замеры с января, ничего колоть и заставлять глотать не будем, как уже говорилось, только смотреть за вами будем.

— Смотрите, — развел руками Игнатов. — Кто же вам запретит? Смотреть — спросу не требует. Да и нам развлечение.

Вниз я спускался мимо окна, заклеенного кривыми, вырезанными чьей-то нетвердой рукой бумажными снежинками, и на середине пролета остановился: тридцать первое декабря, через двенадцать часов вся страна сядет за столы, а у здешних стариков праздника — вот эти снежинки да искусственная елочка в холле, и отбой по распорядку.

Ну, мы это дело быстро исправим. Ева и Элен с остальными вот-вот должны подъехать, ждут моей команды, вот только до всего этого праздника нужно выжать из Ротозеева то, что нужно.

Забрав у Борьки блокнот, я вписал данные: «Игнатов — № 1. Паспорт 85, оценка 70. Объяснения нет». Подумав, добавил: «Пока нет».

Борька, прочитав цифры, выпучил глаза и отвесил челюсть.

— Это что? Это как?

— Вы же сами Игнатову при первой встрече больше семидесяти не давали, — улыбнулся я. — Вот, моя методика подтвердила это.

Борька забросал меня вопросами, и я терпеливо на все ответил, чувствуя, как краснеют от мороза щеки и замерзают уши. Так что, когда Борька впал в раздумья, я воспользовался моментом и сказал:

— Побудьте в машине, Борис Альбертович, я кое-что забыл.

И направился назад в здание. Борька, погруженный в таблицу, махнул рукой и полез в машину, бормоча что-то про этический комитет.

Я прошел мимо притихшего охранника, заскочил в столовую, там перекинулся несколькими словами с персоналом, завершая сбор данных, потом поднялся на второй этаж и без стука открыл дверь кабинета.

Ротозеев убирал со стола праздничный сервиз. Увидев меня, он на секунду испуганно застыл с сахарницей в руках, но тут же справился с собой и заулыбался во всю ширину лица.

— Сергей Николаевич? А Борис Альбертович…

— Борис Альбертович в машине, но этот разговор его не касается. Разговор к вам, Валентин Захарович.

— Вот и славно, вот и правильно! — воскликнул Ротозеев, вернув сахарницу на стол и покатившись к шкафу. — А то с утра все бегом да бегом, с умным человеком поговорить некогда. Коньячку с морозца, а? Держим для хороших людей, не подумайте чего.

Из шкафа он добыл тот самый коньяк, которым утром украшал стол для «федеральной программы», — «Курвуазье XO», не хухры-мухры. К такому коньяку в приличных домах прилагается сыр с плесенью, а здесь — сервелат.