Книга Двадцать два несчастья. Том 8, страница 90 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Поехали?

Допив кофе, я кивнул и попросил:

— Мне нужно заскочить к себе, Ань. Оставлю там машину, заодно заберу вещи.

— Конечно, — мягко улыбнулась она, осветив хмурое утро за окном.

На улице было минус двадцать или около того. Морозный воздух обжег легкие, едва я распахнул подъездную дверь. Снег скрипел под ногами. Аня нажала на брелок, мигнули фары белого «Мерседеса», а я сел в свой «Паджеро», прогрел двигатель и выехал первым. Аня держалась позади, метрах в двадцати, и по пустым дорогам мы добрались до моей улицы Марата минут за двадцать.

Я поставил машину, поднялся в квартиру, сменил вчерашнюю рубашку на свежую, а костюм — на обычные штаны и свитер, забрал заранее приготовленную сумку с вещами и деньгами для детей, спустился и сел к Ане. В салоне приятно пахло ее духами.

По пути я зарегистрировался на рейс, после чего всю дорогу мы, оба зевая, обсуждали вчерашний вечер.

— Сереж, я так рада, что тебя приняли, — сказала Аня, не отрывая взгляда от дороги. — Особенно Аза Ахметовна! Знаешь, к ней рвутся многие, это в их кругах придает определенный статус. Но она не всех принимает. Далеко не всех, поверь. Одного профессора философии выставила через двадцать минут за то, что он назвал Бродского графоманом.

— Суровая женщина.

— Но справедливая! — засмеялась она. — Прямо как я!

— Кстати, Ань, — сказал я, когда она отсмеялась, — хотел тебя попросить кое о чем. Когда мы прощались, Аза Ахметовна пожала мне руку обеими ладонями и долго не отпускала, помнишь? Так вот, у нее пульс неровный, с перебоями, и руки холодные в теплой квартире. Для врача это как красный флажок — похоже на последствия старого инфаркта, перенесенного на ногах.

Аня не ответила. Я посмотрел на нее — она молча глядела на дорогу, пальцы на руле побелели.

— Ань?

— У папы так начиналось, — тихо сказала она. — Перебои, одышка при ходьбе. Игорь Валентинович, его кардиохирург, умолял сделать операцию. Папа отмахивался: мне шестьдесят два года, я здоровее вас всех. Через четыре месяца его не стало.

Мы проехали перекресток в молчании.

— Ей нужно к кардиологу, причем не откладывая, — сказал я. — Но сам это сказать не могу — мы только познакомились, она решит, что пришел какой-то ненормальный. А тебя обязательно послушает.

— Я позвоню Игорю Валентиновичу, — сказала Аня, и голос у нее стал тем самым, судейским. — Он до сих пор корит себя за то, что не смог тогда папу уговорить. Азу Ахметовну затащить к врачу будет непросто, она такая же упрямая, но я попробую. Папу я не уберегла. Ее — уберегу.

Некоторое время мы ехали, оба погруженные в свои мысли.

Вскоре показалось здание терминала. Аня припарковалась у бордюра, поставила аварийку и не выключила мотор.

— Спасибо, Ань. За все.

— Тебе спасибо, Сережа. — Она улыбнулась, после чего спросила: — У тебя в Москве кто-то есть?

— Нет.

— А в Морках?

Я покачал головой. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Мотор тихо работал, из дефлектора дул теплый воздух, и на лобовом стекле таяли снежинки. Аня сидела, положив обе руки на руль, и в рассветных сумерках ее лицо казалось мягче и моложе, чем при электрическом свете.

Улыбнувшись, она потянулась ко мне и поцеловала в губы.

— Счастливого пути и удачи в Москве, Сережа! Буду скучать!

Выйдя из машины, я взял сумку с заднего сиденья, захлопнул дверь, «Мерседес» тут же тронулся, мигнул поворотником и ушел в утреннюю серость. Я постоял у дверей терминала с сумкой в руке, глядя вслед, и тут мне позвонили.