Книга Двадцать два несчастья. Том 10, страница 104 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Перчатки она натянула сама, без помощи.

Фролова в это время, расстелив стерильное покрытие на столике, педантично разложила инструменты.

Николай Борисович встал у изголовья, подключил мониторинг, проверил венозный катетер, который еще в приемном поставила Фролова, добавил второй и налил физраствор в обе капельницы, чтобы хоть как-то восполнять объем циркулирующей крови. Потом открутил крышку ампулы и набрал шприц.

— Сережа, давай быстро, — сказал он, не глядя на меня. — У меня он не очень держится.

И ввел кетамин, следом — миорелаксант.

Парень даже не дернулся: сил у него уже не было, а мышцы через несколько секунд отпустило окончательно. Николай Борисович ловко интубировал с одной попытки — вставил трубку в трахею, чтобы аппарат дышал за пациента, — и подключил его к ИВЛ. Профессионал, что тут говорить.

На мониторе систолическое упало с семидесяти до шестидесяти. Николай Борисович молча поднял флакон выше, чтобы раствор пошел быстрее, и добавил в вену вазопрессор — препарат, который сжимает сосуды и хоть ненадолго поднимает давление. Второй рукой он уже тянулся к адреналину. Кровотечение он не замедлит, но даст мне несколько минут, пока я буду искать, откуда подтекает.

— Поехали, — скомандовал я и сделал длинный разрез брюшной стенки, от нижнего края грудины до места ниже пупка.

В состоянии этого парня скупиться на длину разреза было нельзя, потому что через маленькое окно ничего не успеешь, да и обзор сейчас важнее будущего внешнего вида. Главное, чтобы этот шрам вообще появился, потому что, если нет…

Кожа разошлась легко, под ней показалась белая линия живота, сухожильная середина без сосудов. Я прошел ее одним движением, и как только брюшина — внутренняя оболочка живота — отпустила, оттуда толчком вышла темная кровь, забрызгав моей халат, пол и ножку стола.

— Литр, — сказал Николай Борисович себе под нос, оценивая на глаз. — Может, полтора.

— Полтора, — ответил я. — Включайте отсос.

Фролова нацелила трубку отсоса в брюшную полость. Первая стерильная банка была уже с гепарином — препаратом, который не дает крови свернуться, если ее придется возвращать обратно.

Отсос забурлил, потом почти сразу захлебнулся: банка наполнилась быстрее, чем я ожидал.

— Меняю, — коротко сказала Фролова, отсоединила ее и быстро подставила вторую.

Когда первая волна крови ушла в отсос, в полости наконец стало хоть что-то видно, и я начал тампонировать живот.

— Семь, восемь, девять, — стала вслух считать Фролова.

Это она размечала салфетки.

Я пакетировал все четыре квадранта — то есть набил живот по четырем условным зонам стерильными салфетками, прижал, отступил и выждал десять секунд. Так делают, когда крови столько, что источник не виден: пакеты впитывают лужу, и потом по тому, из какого квадранта снова потекло, понимаешь, где разрыв. Потом я начал убирать пакеты по очереди.

Из верхнего правого — печень — сразу подсохло. Из нижних — сосуды малого таза — тоже сухо.

Из верхнего левого продолжало течь.

Я убрал пакет и сразу увидел источник. В своей нише лежала размозженная селезенка: капсула — ее внешняя оболочка — рваная в нескольких местах, паренхима, то есть сама ткань, расползлась в кашу. Не один разрыв, а три или четыре, переходящих один в другой. Cелезенка развалилась, давление падало.