Книга Двадцать два несчастья. Том 6, страница 87 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— А еще будешь гулять: сначала десять минут, потом пятнадцать, потом двадцать — каждый день чуть-чуть побольше. И есть как следует: яйца, творог, курицу. Тебе надо окрепнуть, иначе как Пивасика на руке удержишь?

— Я сильный! — заявил Борька, хотя тонкая ручонка, сжимающая книжку, говорила об обратном.

— А станешь еще сильнее, — пообещал я. — Если будешь слушаться.

Потом я посмотрел на него и серьезно сказал:

— Выпишем тебя через три–четыре дня, так что таблетки допьешь дома. А через неделю придешь ко мне на осмотр. Все понял, Борис Иванович?

— Угу, — вздохнул Борька и вернулся к книжке с жирафом.

Я поднялся, поправил ему одеяло и вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь.

У сестринского поста я нашел дежурную медсестру и оставил назначения: антибиотик довести до конца курса, питание усиленное, контрольный рентген перед выпиской. Отдельно попросил проследить, чтобы мать при выписке была трезвая. Медсестра понимающе кивнула, ничего не переспрашивая.

Я вышел из палаты и столкнулся в коридоре с Ларисой Степановной, которая несла куда-то стопку историй болезни.

— Борька-то как расцвел, — сказала она негромко, остановившись. — А ведь привезли — я думала, не выживет. Синий весь, дышать не мог.

— Выживет, — коротко ответил я.

— Вы так-то ему жизнь спасли, Сергей Николаевич, — сказала она, глядя мне в глаза.

В столовую я спустился лишь ко второму часу дня — значительно позже, чем планировал.

Мужик с абсцессом на бедре, которому Ачиков три дня назад вскрыл нагноение, не давал снять повязку. Не из-за боли, а из принципа: считал, что рана еще не зажила и менять бинт означает «тревожить». Пришлось объяснять биологию грануляции на пальцах, а когда пальцы не помогли — на примере огорода: мол, если землю не рыхлить, она закиснет, и ничего не вырастет. Мужик задумался, сопоставил гнойную полость с грядкой, нашел аналогию убедительной и наконец сдался.

Больничная столовая занимала угловую комнату на первом этаже, рядом с прачечной. Два ряда столов, клеенка в клетку, алюминиевые кастрюли на раздаче и плакат на стене, утверждавший, что правильное питание — основа здоровья. Плакат был напечатан в прошлом веке, судя по шрифту и выцветшим помидорам, и сама столовая, похоже, с тех пор изменилась не сильнее. Но пахло вкусно.

Раздачей заведовала плотная женщина лет тридцати с круглым лицом и руками, привыкшими к тяжелым кастрюлям. Как со мной поделилась Лариса Степановна, это была Мария Ямашева — жена Йывана, утреннего моего пациента с плечом. Совпадение, очевидно, не было случайным: в Морках все приходились кем-нибудь друг другу — родственники, свояки, одноклассники или, на худой конец, соседи.

— Сергей Николаевич, вам щи или рассольник? — чуть заискивающе спросила она, уже поднимая половник.

— Рассольник, — выбрал я, вовсе не удивившись тому, что она знает мое имя.

Мария налила полную тарелку — до краев, с горкой перловки и крупными кусками соленых огурцов — и поставила на поднос. Рядом легли два куска хлеба, котлета, подозрительно плоская, и стакан мутно-коричневого компота из сухофруктов.

— Сергей Николаевич, — Мария понизила голос, наклонившись через раздачу, — а Йыван мой заходил. Говорит, с рукой у него что-то все-таки серьезное?

— Да не особо, — сказал я, взяв поднос. — Воспаление в суставе. Пройдет, если будет слушаться. Главное — никаких тяжестей правой рукой минимум месяц. Ни дров, ни мешков, ни камней.