Книга Двадцать два несчастья. Том 6, страница 64 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Ой, Сережечка-а-а-а… — внезапно шмыгнула носом Танюха.

— Ты чего это? — испугался я.

— Да мне уже почти восемь лет никто ничего не дарил…

Она разрыдалась. Пришлось, как и с Верой Андреевной, стоять, обнимать и гладить ее по плечу, пока не успокоилась.

Ох, женщины.

Потом Танюха подхватила баулы и помогла мне стащить их на первый этаж. На лестнице мы столкнулись с поднимавшейся Аллой Викторовной, которая окинула взглядом наш караван и покачала головой:

— Сережа, ты переезжаешь, что ли?

— В деревню возвращаюсь, — сказал я.

— С таким количеством сумок? — Она с сомнением оглядела два баула, две мои сумки и рюкзак, который Танюха волокла отдельно. — Это не поездка в деревню, это эвакуация какая-то!

— Гуманитарная помощь, — пояснила Танюха, и в голосе ее звякнула такая гордость, будто она лично организовала доставку груза в зону бедствия. — Нуждающимся детям.

— А, ну тогда другое дело, — кивнула Алла Викторовна и посторонилась.

До такси оставалось минут десять.

— Ладно, дуй домой, — сказал я Танюхе. — Дальше я сам.

— А точно справишься? — спросила она и подозрительно оглядела баулы.

— Справлюсь.

— Ну гляди! — Она обняла меня, прощаясь, развернулась и побежала к подъезду, на ходу обернувшись и помахав рукой. Я помахал в ответ.

Вскоре подкатил минивэн, белый «Ларгус» с помятым передним крылом. Водитель, сухощавый татарин лет пятидесяти, вышел, оглядел гору багажа, потом меня, потом снова багаж.

— Морки? — уточнил он.

— Морки.

— Два часа ехать. А это все ваше?

— Все мое.

Он молча открыл багажник. Мы загрузили баулы, сумки, рюкзак. Одну котомку пришлось положить на заднее сиденье, потому что в багажник она не влезала, как ни утрамбовывай.

— Ну, поехали, — сказал водитель.

Казань за окном потекла привычной чередой: спальные районы, светофоры, пробка на выезде из города. Потом пошла трасса, я откинулся на сиденье, прикрыв глаза, и задремал.

Проснулся, когда машина подпрыгнула на ухабе. За окном тянулся знакомый пейзаж: голые поля, перелески, деревеньки с покосившимися заборами и спутниковыми тарелками на крышах. Уже почти стемнело.

— Скоро? — спросил я, разлепив глаза.

— Минут двадцать, — ответил водитель.

Я потянулся, чувствуя, как ноет шея от неудобной позы, и полез в карман за телефоном, созвонился с родителями, отписался Танюхе, что нормально доехал.

Морки встретили пустой центральной улицей, только бродячая собака лениво проводила машину взглядом. Водитель свернул по моему указанию, проехал мимо больницы, мимо почты и остановился у калитки дома Анатолия.

— Приехали, — сказал таксист.

Я расплатился, выгрузил сумки и баулы прямо на обочину, потому что до калитки было метров пять. Минивэн развернулся и укатил обратно в сторону Казани.

Где-то далеко замычала корова, и ветер принес запах дыма от чьей-то печки.

Я подхватил сумки и потащил их к дому.

А как зашел во двор, сразу же увидел на крылечке, прямо перед входной дверью, трехлитровую банку молока. Она стояла на листочке. Я аккуратно его вытащил — там большими корявыми буквами, явно впопыхах и явно на коленке, было написано:

«Сергей Николаевич!

Не ругайтесь! Молоко вечернее. Только коровку выдоила. Жирное. Примите, пожалуйста.

С благодарностью».

Подписи внизу не было. Ну и что я должен думать? Но не выбрасывать же.