Книга Двадцать два несчастья. Том 6, страница 22 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Осторожно, мам. Скользко.

Я взял ее под локоть с одной стороны, Николай Семенович — с другой, и мы повели ее к машине медленно, будто по льду, хотя там был просто мокрый асфальт.

Отцовская «семерка» завелась с первой попытки — видимо, еще не успела остыть.

Я помог Вере Андреевне устроиться на заднем сиденье, пристегнул ремень так, чтобы не давил на шею, и сел рядом. Николай Семенович занял водительское место, включил печку на максимум, и вскоре в салоне стало душно, но никто не жаловался. Казань, город, который становился мне все ближе, тек за стеклом.

Вера Андреевна молчала первые минуты, прислушиваясь к себе, а потом сказала:

— Как будто песок в глазу.

— Это нормально, мам. Роговица раздражена после вмешательства, пройдет за пару дней.

— А видеть когда буду?

— Уже сегодня начнешь замечать разницу. Полностью стабилизируется за две-три недели, но первые дни будет ощущение, что все слишком яркое, контрастное. Мозг привыкнет.

Николай Семенович вел аккуратно, объезжая выбоины и плавно тормозя. Обычно он ругался на пробки и подрезающих, но сейчас молчал, сосредоточившись на дороге.

— Сереж, — сказала Вера Андреевна вдруг. — А почему я раньше ждала, мучилась? Врачи говорили — рано еще, пусть созреет.

— Мам, это устаревший подход, — вздохнул я. — Лет тридцать назад действительно ждали, пока катаракта «созреет», потому что техника была другая. Тогда хрусталик удаляли целиком, через большой разрез, и чем плотнее он становился, тем проще было его извлечь.

— А сейчас?

— Сейчас наоборот. Чем раньше оперируешь, тем лучше. Мягкий хрусталик легче раздробить ультразвуком, меньше нагрузка на глаз, быстрее восстановление. Перезревшая катаракта — это риск осложнений.

Вера Андреевна помолчала.

— То есть я зря тянула?

— Не зря. Просто тебе давали устаревшие рекомендации, и такое у нас везде — многие врачи в поликлиниках до сих пор работают по старым протоколам.

Николай Семенович хмыкнул:

— Вот поэтому мы и решили в платную.

— Правильно сделали, — согласился я.

Вера Андреевна закрыла здоровый глаз и откинулась на подголовник — лицо у нее было усталое, но спокойное, потому что страх ушел и осталась только послеоперационная слабость.

— Спасибо, сынок, — сказала она тихо.

— Да брось, мам. Главное — капли по расписанию и не тереть.

— Не буду.

Дома у родителей я включил свет в прихожей и тут же выключил — слишком яркий оказался для Веры Андреевны.

— Настольную включу в комнате, — сказал я. — Так мягче будет.

Вера Андреевна сняла обувь, разделась и села в кресло, а Николай Семенович засуетился, принося ей подушку, плед и стакан воды.

— Может, чаю?

— Потом, Коля. Полежу немного.

Я достал из пакета капли и пробежал глазами инструкцию.

— Мам, первый раз нужно закапать сейчас. Давай помогу.

— Сама справлюсь.

— Мам. Ты одним глазом видишь. Я закапаю.

Она не стала спорить и, откинув голову, замерла. Я осторожно приподнял защитный щиток — под ним глаз был красноватый, припухший, но это нормально, — и закапал в уголок.

— Щиплет, — сказала Вера Андреевна.

— Знаю. Потерпи.

Она поморгала и осторожно прикрыла веко, а я вернул щиток на место.

— Теперь отдыхай. Через четыре часа — еще раз.

— Спасибо, сынок.

Николай Семенович, который наконец успокоился и сейчас стоял в дверях и смотрел на нас, вдруг спросил: