Книга Двадцать два несчастья. Том 5, страница 97 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Так что пусть получит свои капельницы. Витамины ему точно не повредят, магний успокоит нервы, а ощущение заботы сделает остальное. Любой практикующий врач знает: если пациент верит, что ему помогают, ему действительно становится лучше. И неважно, что именно сработало, лекарства или доброе отношение. Главное, что сработало.

— Вот, — протянул я рецепт Чепайкину, — вам нужно купить вот эти препараты, затем пойти к процедурной сестре. Она находится в кабинете… в кабинете… сейчас, секунду…

Я начал торопливо листать справочник, кто в каком кабинете, когда Лариса Степановна подсказала:

— В четырнадцатом.

— Да знаю я четырнадцатый, — кивнул Чепайкин. — Там Оля Бутякова работает.

— Вот к этой Оле и подойдите с этим, — повторил я. — И каждый день, когда она назначит, будете к ней ходить ставить капельницы. Вам все понятно?

Чепайкину было понятно все. Он посмотрел на меня влюбленным взглядом, схватил назначение и прыснул за дверь, рассыпаясь в благодарностях.

Мы с медсестрой остались вдвоем.

Повисла пауза. Наконец она не выдержала и сказала ровным тоном, в котором чуть проскакивали презрительные нотки:

— Это непрофессионально, Сергей Николаевич! Я была о вас лучшего мнения. Особенно после той операции…

— Почему это непрофессионально? — удивился я.

— Он же здоров как бык! А вы ему назначение сделали!

— Лариса Степановна, посмотрите, какое именно я ему сделал назначение, — сказал я.

Она быстро просмотрела запись в карточке и поджала губы:

— Все равно! Это ни на что не влияет! Зачем здоровому человеку делать капельницы?!

— Затем, что он уверен в своей смертельной болезни, — сказал я. — Вы же знаете, как работает психосоматика.

Лариса Степановна нахмурилась, но промолчала.

— А так он получит свои капельницы, успокоится, поверит, что его лечат, и все пройдет само. Витамины ему точно не навредят.

— Все равно как-то это… — она запнулась, подбирая слово, — нечестно.

— Зато эффективно, — возразил я.

Лариса Степановна не ответила и лишь как-то странно посмотрела на меня.

Дальше мы работали без сбоев, но ничего интересного не произошло. Граждане все больше шли с сезонными болячками — простуда, сопли да скакнувшее давление.

А перед тем, как пойти на обед, я зашел в палату интенсивной терапии проведать Борю.

— Как он? — спросил я дежурную медсестру.

— Уже лучше, — сообщила она. — Правда, ел не очень хорошо. Зато температура спала.

— Я посмотрю на него, — сказал я и, дождавшись кивка медсестры, вошел в палату.

Хрупкое тельце Райкиного сына лежало на огромной кровати. От руки Борьки тянулся жгут капельницы. Но при этом, невзирая на синяки под глазами, выглядел он уже получше.

— Привет, — сказал я, — как ты себя чувствуешь, Боря?

— Х-халосо… — прохрипел он и зашелся в продолжительном кашле.

— Тихо, тихо, — сказал я. — Не спеши.

— Дядя доктор, — прошелестел мальчик, откашлявшись. — А когда я узе к маме пойду? Я хоцу к маме!

У меня чуть сердце не остановилось. Райка его чуть не убила своим отношением, а он все равно хочет к маме. Нет на свете ничего более бескорыстного, чем детская любовь, когда любят просто так, без всякого повода, даже таких, как Райка.

— Если будешь вести себя хорошо, — рассудительно сказал я так, как все врачи всегда говорят пациентам, особенно малолетним, — и, если быстрее поправишься, быстрее увидишь маму.