Книга Двадцать два несчастья. Том 5, страница 67 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Премедикация, интубация, ИВЛ, — бросил он, осматривая пациента. — Давление?

— Сто восемьдесят на сто десять, — четко отозвалась медсестра.

— Гипертензия. Ожидаемо при отеке мозга. Ладно, справимся.

Пока он работал, я мылся. Щетка, мыло, пять минут по всем правилам. Потом перчатки, халат, маска.

Ачиков уже стоял у стола, тоже в стерильном. Руки у него подрагивали, но держался он молодцом.

— Готов, — сказал Николай Борисович. — Пациент в наркозе, интубирован, давление стабилизировали. Можете начинать.

Я подошел к столу и оценил обстановку. Передо мной лежал обритый наполовину мужик с синюшным отеком на правом виске. Лампа светила ярко, но не так, как в хороших операционных. Впрочем, выбирать не приходилось. Инструменты разложены на столике. Не идеально, но достаточно. Коловорот нашелся — старый, советский еще, но рабочий, — рядом лежали костные кусачки, распатор, зажимы.

Все на месте.

Взяв скальпель, я объявил:

— Начинаю.

И провел дугообразный разрез в височной области, рассекая кожу, подкожную клетчатку, височную мышцу. Кровило прилично — пациент оказался гипертоником с хрупкими сосудами.

— Тампон. Ачиков, прижмите здесь.

Он прижал и, хотя руки его подрагивали, держал крепко.

Я отсепарировал мягкие ткани, обнажая кость. Вот он, перелом — трещина шла через чешую височной кости, и под ней уже проступал темный цвет гематомы.

В более продвинутой больнице я бы сейчас смотрел на КТ-снимок, точно зная размер и локализацию гематомы, но здесь и сейчас приходилось работать вслепую, ориентируясь только на клинику и собственный опыт. Впрочем, опыт подсказывал, что гематома эпидуральная, скорее всего, из средней менингеальной артерии, расположена именно здесь, и она большая.

— Коловорот.

Сестра подала инструмент. Старый добрый советский коловорот с фрезой. Не высокооборотная дрель с алмазным бором, но лучше, чем ничего. Ну здравствуй, старый знакомец!

Я установил фрезу на кость чуть выше трещины и начал вращать.

Кость под фрезой хрустела. Костная пыль смешивалась с кровью. Ачиков смотрел на это с ужасом, но продолжал мужественно держать крючки.

— Сейчас будет отверстие, — пояснил я, не отрываясь от работы. — Потом расширим кусачками.

Фреза провалилась — значит, прошел всю толщину. Я вытащил коловорот, и в отверстии показалась темная, почти черная кровь.

— Вот она, родимая, — пробормотал я.

— Кто? — испуганно спросил Ачиков.

Теперь кусачки, чтобы аккуратно, по миллиметру, расширить отверстие до нужного размера. Кость черепа хрустела и крошилась, но поддавалась. Смотрелось это со стороны, наверное, как в каком-нибудь фильме ужасов про пилу, но, как бы страшно ни выглядело, именно это и спасало жизнь.

— Отсос.

Ачиков включил отсос и сунул наконечник в рану. Кровь с чавканьем пошла в резервуар.

Когда отверстие стало достаточно большим — примерно четыре на пять сантиметров — я увидел то, что ожидал. Огромный темный сгусток, сдавивший твердую мозговую оболочку — ту самую эпидуральную гематому. Миллилитров сто пятьдесят, не меньше.

— Ложку Фолькмана.

В ладонь легла тяжелая металлическая «ложка» с острым краем — инструмент не для резки, а для того, чтобы вычищать, аккуратно выбирая лишнее, миллиметр за миллиметром.

Я подцепил край сгустка и потянул. Темная, вязкая масса поддалась, будто неохотно отпуская мозг из тисков. Удивительно, но инструмент лежал в руке привычно, словно я делал это вчера. Осторожно, слой за слоем, я начал эвакуировать сгустки.