Книга Двадцать два несчастья. Том 1, страница 39 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Я хотел возразить, объяснить, что операция прошла идеально, что я спас девушку, но Рубинштейн продолжал:

— Тебе повезло, скотина! Чертовски повезло, что она жива. Но не думай, что это останется безнаказанным. — Он достал телефон. — Тебя не просто уволят, тебя привлекут к уголовной ответственности за преступную халатность. Раскатают в блин! Три летальных исхода на твоей совести! А если с Лейлой что-то случится?

— Но операция прошла успешно…

— По чистой случайности! — взорвался он. — Ты хоть осознаешь, что мог убить ее? Что твои трясущиеся от алкоголя руки держали скальпель над мозгом невинной девушки?

Рубинштейн подошел вплотную, так что я чувствовал его дыхание.

— Знаешь, что мне сказал Харитонов? Что ты уже неоднократно оперировал в неадекватном состоянии. Что больница покрывала твои «подвиги».

— Да не был я пьян…

— Ложь! — рубанул Рубинштейн. — Сегодня утром твои же коллеги отметили запах алкоголя! От тебя несло перегаром!

Это было неправдой, но как я мог это доказать? Кто поверит бывшему алкоголику против свидетелей и влиятельного адвоката?

— Я дам тебе сутки, — прошипел Рубинштейн. — Если с Лейлой что-то случится, если будут малейшие осложнения — ты пожалеешь, что родился. А если она выздоровеет… — он холодно усмехнулся, — это тоже не спасет тебя от последствий, мразь! Таких сволочей нужно давить!

Он направился к выходу, но у двери обернулся.

— И не надейтесь на заступничество Мельника. Харитонов уже все объяснил главврачу, и тот поручил готовить документы!

Дверь хлопнула, оставив меня наедине с горечью несправедливости. Насколько неудачлив Серега, что даже спасенная жизнь дочери самого влиятельного человека Казани обернулась проклятием?

Когда Рубинштейн ушел, я обессиленно прислонился к стене, чувствуя, как адреналин покидает тело. Мышцы ныли, в висках пульсировала боль, а руки мелко дрожали от напряжения.

Я сидел на краю больничной койки в ординаторской, безучастно глядя в стену перед собой. Выматывающая многочасовая операция закончилась успешно, но теперь каждая мышца гудела от перенапряжения, а голова казалась пустой и звенящей. Хирургический адреналин схлынул, оставив после себя только изнуряющую усталость. И смутную тревогу из-за слов Рубинштейна.

«Сейчас бы грамм сто коньячку!» — мелькнула в голове мысль, и я аж удивился. Идея эта явно была не моя. Она принадлежала Сереге, моему предшественнику. Эдак скоро он меня победит, и тогда стану я законченным алкашом, каким и был тот Серега.

Эх, Серега, Серега… что же ты так? И сам не пожил нормально, и мне теперь не даешь?

Хотя имею ли я право его осуждать? А сам-то я правильно прожил жизнь?

От воспоминаний о моей прошлой жизни смутная тревога, которая глодала меня где-то на периферии сознания, жахнула со всей мочи, аж дыханье сперло.

Я занялся диафрагмальным дыханием, чтобы купировать паническую атаку. Еще чего не хватало!

Буквально минут через десять я пришел в норму. Дыхание выровнялось, пульс замедлился, паника отпустила.

Вроде бы все нормально. Должно было быть.

Но на душе оставалась какая-то досада. Что-то тревожило меня, какой-то ноющий червячок все грыз и грыз, вызывал беспокойство.

Слова Рубинштейна? Вряд ли. Да, он, конечно, мог здорово подгадить — мужик струхнул из-за своей карьеры. И ещё из-за чего-то, пока не пойму. И в том, что он будет мне мстить, сомнений не оставалось — знаю я таких.