Книга Еда и патроны. Ренегат, страница 62 – Артем Мичурин

— Логично, – согласился Стас и плеснул в опустевшие стаканы забористого напитка.

— Давай за Андрюшку, что ли, подымем, – предложил дед. – Пусть земля ему будет пухом.

Стас молча кивнул и опрокинул стакан.

— Что–то я все о себе да о себе. – Дед часто заморгал и потер слегка онемевшее лицо. – Ты сам–то хоть бы рассказал чего.

— А чего рассказывать?

— Ну, не знаю. Где родился, на что сгодился.

— Да не особо интересно это слушать.

— Это вам, молодым, не интересно. Оно конечно – вся жизнь еще впереди. А старикам любая новость – праздник. Я–то вот по два раза за неделю в Ковров езжу, приторговываю, по пути пассажиров беру. Так с ними поболтаешь, и на душе веселее уже, вроде и не один ты на свете. Только подвозить–то все больше баб приходится, а с ними за жизнь не потолкуешь, так – цены да сплетни окрестные.

— А внуки как же?

— А что внуки? Выросли давно, разбежались кто куда. Невестка меня не шибко–то привечает, вот и коротаю деньки от рейса к рейсу.

— Ладно. Хочешь скучную историю – расскажу, – согласился Стас и снова разлил по стаканам. – Но сначала тост – за тебя, отец… Ух! Хорош самогон. С чего начать–то? Родился я во Владимире. Отец на швейной фабрике работал инженером.

— У–у! – протянул дед уважительно.

— Мама – швеей, там же. Папа умер, когда мне пятнадцать лет исполнилось.

— А как помер–то?

— Обычно. Подхватил воспаление легких, три недели полежал, покашлял и все. Ну, после смерти отца туговато, конечно, стало с финансами, пришлось мне учебу бросать и на работу устраиваться.

— А чему учился–то?

Стас усмехнулся и покачал головой, как будто сам удивился вытащенному из глубин памяти.

— Изобразительному искусству я учился.

— Иди ты! – Дед аж от стола отпрянул. – Художник, что ли?!

— Да ну, – отмахнулся Стас. – Какой художник? Давно все это было.

— Вот те здрасте! Живой художник со мною за одним столом! – не унимался дед.

— Отец, угомонись, – засмущался Стас. – Мне пятнадцать лет было, когда я последний раз что–то кроме схем и карт рисовал.

— Погодь, – вскочил со стула дед и, тряся указательным пальцем, выбежал за дверь.

Вернулся он с большим листом картона, малость обгаженного курами, стер засохший помет рукавом и торжественно вручил «холст» гостю.

— Во! Держи.

— И что мне делать с этим добром?

— Нарисуй меня, э–э… портрет мой.

— Я ж говорю, – Стас приложил ладонь к груди и медленно, вкрадчиво постарался объяснить: – давно уже…

— Ни–ни–ни–ни–ни, – затряс дед головой. – Хорош отнекиваться. Рисование – это дело такое. Один раз научился и уже не забудешь. Я слыхал. Ну, уважь старика. Чай, не убудет от тебя?

— Зачем портрет–то понадобился?

— Надо. К кресту присобачу, – пояснил дед. – У меня кусок оргстекла заныкан, я под него портрет–то засуну, и отлично будет.

— Как скоро помирать собрался? – поинтересовался Стас.

— Зря шуткуешь. Кому сколько отмерено – это одному Господу известно. А нам остается только быть готовыми. Вот я и готовлюсь. Крест–то уже давно сколотил, имя там вырезал, фамилию, год рождения. Соседям останется только год смерти подрисовать, я договорился уже. Но крест–то, что он о человеке расскажет? Кому эти фамилии да числа интересны? А портрет… ну, вроде как память оставлю о себе. Пройдет кто мимо, посмотрит и скажет: «О, дедок какой–то тут прилег – морда плошкой, нос картошкой». – Дед рассмеялся, закашлялся и постучал себя кулаком в грудь. – Может, и помянет добрым словом.