Книга Сны Эйлиса, страница 255 – Мария Токарева

«Она готова мне помочь? Поразительно… Что же мне рассказать… Как все это… осмыслить», — метались прерывисто мысли, словно встревоженные птицы в клетке, словно им открыли дверцу между золотых прутьев, да они не готовы вот так сразу вырваться на волю. Вылетела черная дурная ворона страха и сомнений, прочь выпорхнуло серое уныние. Но многоцветная райская дива все еще пугливо пряталась в пестроте оперения.

Софья пообещала поведать обо всем, написать. А это означало необходимость осмыслить, дать оценку от начала до конца. Что ж, хитрый психолог Валерия, возможно, именно этого не хватало робкой троюродной сестре. Все семь лет она металась между противоречиями. В какой-то миг факты выстроились в осознанную цепочку, но не раздавили хрупкие белые цветы юных порывов и трепетных чувств.

Софья в который раз стояла подле платяного шкафа, вспоминая и вспоминая милый сердцу образ. Однако с каждым годом взросления ее посещали сомнения, ушел отрешенный от мира романтизм, восхищение лишь высокими помыслами, но одновременно безотчетно росло желание вернуться вопреки всем законам мироздания: «Я хотела бы встретиться, но что если ты не настолько изменился? Меня пугает твоя одержимость мной. И моя… тобой. Любовь-жертва и любовь-быт — совместимы ли они?»

Так она размышляла, и обещание рассказать Валерии об Эйлисе отсрочивалось на день-другой, потом на неделю.

Лишь все громче пела жемчужина, лишь сильнее проникала окружающая боль. И Софья постепенно сознавала: жемчуг убивает ее, очищает душу, делая ее практически прозрачной. Но неминуемо ведет к распаду тела, потому что никто не способен слишком долго жить на пике напряжения. Впрочем, она не намеревалась говорить об этом никому, мысль о конце почти не пугала ее, отзывалась непривычным покоем, словно она осознанно передавала себя некому высшему замыслу. Только сильнее отзывалась тоска: ее янтарный льор остался жив, победил смерть, наверное, на краю. Неужели им все равно не сулила хотя бы мимолетная встреча? И от этого мысли острее оттачивали ясное понимание собственных чувств, словно время стремительно иссякало.

Оно вязло песчинками, каждый миг опадал часом. Необъяснимая тревога росла с каждым днем, словно предсказывая что-то, словно трепет перед обратно перевернутой пропастью чистого бытия. Все смешивалось неразборчивым клубком намерений и веры в невозможное. Лишь сквозь стекло все чудились янтарные глаза, исполненные великой печалью, такой же, как и у нее.

Хранитель портала и слышащая скорбь миров — вот, в кого они превратились. И что-то все еще неотвратимо запрещало им свидеться. Хотя бы в последний раз.

— Ну, хватит возле зеркала крутиться. Ты самая красивая у нас. Давай-давай, опаздываем! — поторопила ее мама, дочь улыбнулась, лишь слегка приподняв уголки губ. Родители-то и правда считали, будто ей — по привычке всех девушек — нравится рассматривать себя в разных нарядах в отражающем стекле. Как они ошибались! Впрочем, иногда она безотчетно надеялась, что ее видят с той стороны, поэтому намеренно показывалась в лучших платьях. Но каждый раз одергивала себя, вспоминая, что портал все еще покоится немым заслоном.

О, как они разминулись во времени! Словно на несколько жизней. Не рассмотрели по-настоящему друг друга, не прочувствовали, не рассказали, не разделили великую песню мира, оставив ее самоцветам.