Книга Голод Рехи, страница 254 – Мария Токарева

— Вряд ли я сумею исцелить тебя, – неуверенно отозвался Рехи.

— Страж, а какой же толк от тебя народу, если не сумеешь? – тут же прошипел ему на ухо верховный жрец Саат. Впервые за долгое время он уступил свой трон и явно не желал, чтобы кто-то сомневался в величии культа, особенно теперь, когда толпа внимала с великим восторгом. Рехи поежился. Вновь все показалось зыбким и неустойчивым. Вновь он вспомнил, насколько зависим от воли жрецов. Он выставил вперед все еще перебинтованные руки, показывая их всем просителям:

— Да у меня вот руки обожжены. Не знаете, что ли? Это белые линии, от исцеления такое бывает. Вот заживут – исцелю всех. Обещаю.

Он не намеревался сдерживать своих клятв, а высказать их оказалось невероятно легко. Еще раз пережить практически сожжение заживо он бы не сумел. Во всяком случае, не ради этих незнакомцев.

— Нет, так не годится, – уже почти прорычал Саат, нависая из-за каменной спинки. Он шипел возле затылка, и Рехи все больше хотелось врезать крепким кулаком по самодовольной роже правителя Бастиона. Так он привык решать все проблемы и неурядицы. Красиво поставить на место метким словом все равно никогда не удавалось. Но вот незадача: пальцы все еще отвратительно плохо гнулись, а едва наросшая тонкая белесо-розовая кожа не выдержала бы удара – лопнула бы, как спелый фрукт. Фрукт… Опять сравнения из чужих эпох. И все здесь чужое. И жизнь чужая, и почести не для него. И этот полубезумный взгляд отчаявшейся старухи, устремленный на Стража с великой надеждой.

— Что у тебя болит? – спросил Рехи, хотя догадывался, что вряд ли сумеет чем-то помочь. Но если уж роль обязывала притворяться великодушным избавителем, наподобие лилового жреца, приходилось следовать созданному веками образцу. Хотя, может, Стражи Мира иногда были и не очень добрыми, но Рехи не знал об этом. Да и безобидный вопрос ничего не решал, лишь вовлекал в неведомую для него игру вежливости. Возможно, удалось бы отчасти уловить колебание линий. Хватило бы и такой демонстрации могущества.

— Не у меня, – выдохнула старуха. – У внучки. Ей всего пять, она еще совсем не видела жизни.

«Что ее видеть-то? Ослепнуть от такой жизни хочется, а не видеть ее. Ну, что там за внучка-то?» – подумал Рехи с небрежной ленцой. Но копошение надоедливых песчинок стыда продолжалось, не давало покоя.

— Пожалуйста, Страж! – старуха приблизилась к трону, ведя кого-то за руку. – Инде, покажись, невежливо прятаться, когда перед тобой наш бог.

Из-за ее спины выскользнула тощая, незаметная тень. Рехи вздрогнул, но не от неожиданности и не от того, что его назвали богом, – на маленьком лице ребенка страшными наростами чернели уродливые разводы корост и язв. Они покрывали шею коричневыми струпьями и липли темным пеплом к маленьким рукам.

Проказа – так называли эту неизлечимую болезнь в прошлом. Рехи вспомнил, хотя никогда не знал. Слово, только слово, потому что лиловый жрец не лечил никого от таких напастей, не видел их, не знал. Наверное, поэтому и не слышал боль простых людей, наверное, поэтому и додумался проклинать их во время осады. Да и откуда он вообще взялся? Жил во дворце, не ведал иных порядков, пока не столкнулся с ужасами войны. Какой-нибудь сынок придворного сенешаля или советника. Слова опять какие-то… Вьюга слов. Чужих образов. Непонятных, пугающих.