Книга Голод Рехи, страница 223 – Мария Токарева

Вокруг метался хаос, а сердце смерзалось в груди, ноги несли через пустошь, прочь от Бастиона, обратно к пограничной реке. Будто за ней все вернулось бы, сделалось бы прежним. Но сдавленный хрип Ларта, его застывшее мучительной гримасой лицо напоминало, что уже ничего не исправить, уже ничего не восстановить.

— Я думал, быстрее закончится… Быстрее, – твердил он. Каждый вздох сопровождался либо хрипом, либо кровавой рвотой. Теперь нутро его выкручивалось, принося невыразимые мучения. Рехи от одного взгляда на друга, казалось, впитывал половину его боли. Он сидел рядом и укрывал своей туникой Ларта, но ничто уже не могло согреть метавшееся в агонии тело. Ларт уходил, таял, ускользал, как песок сквозь пальцы, распадался… гнил заживо. И ужас такого конца пробирал Рехи от кончиков пальцев до корней волос. Не удавалось думать ни о себе, ни о Лойэ, ни о Бастионе, ни о каком-то долге перед миром. Какой долг? Какой мир? Пусть разламывается на две половины, если в нем никого не останется.

«Только не это! Не это! Я не могу его потерять! Не могу потерять!» – пульсировала в висках единственная мысль. Все это уже было, было там, на пустоши с гейзерами, но тогда все обошлось, тогда стойко поддерживала неугасимая надежда. Теперь… теперь она иссякала, истлевала. Надежду поразили предательской стрелой, а вместе с ней и смысл существования.

«Что же я… Что же я… проклятый. Я проклятый! Я обречен всех терять!» – молча охал Рехи, держась за голову.

— Ларт, выпей мою кровь, давай, ящер, ты же исцеляешься, – всхлипывал временами Рехи. Ему хотелось плакать от бессилия, но глаза оставались широко открытыми и сухими, как пустыня.

— Не могу пить… не надо, – хрипло вздыхал Ларт. И Рехи оставалось только в сокрушенном бессилии торчать у входа в пещеру, ожидая атаку врагов.

Но среди каменных наростов царила давящая мертвенная пустота, как в гробницах древних королей. Все верно, все правильно. Ведь Ларт – король. Нет! Только не об этом, только не о погребениях и смертях!

Рехи издал глухой стон, точно это он умирал. И почему-то именно теперь накатывал весь ужас, все осознание хрупкости тела. Кто и зачем их такими придумал? Зачем такими недолговечными? И почему великие цели вечно обрываются так нелепо и случайно? Рехи не понимал и не знал, о чем думать.

Когда пришел ураган, он не винил себя, даже если наслал его Двенадцатый. Здесь же не великая катастрофа обрушилась, не упало небо, не опалило огнем. Просто стрела. Легкая, почти невесомая. И все!

Они-то думали о великом, они-то поверили, что способны изменить мир. А теперь как никогда прежде ощущали столь остро собственное бессилие отринутого творения перед непреклонной волей бесцельного рока. А впрочем, это все были красивые слова, которые и в голове-то взялись, наверное, из-за смешения реальности со снами прошлого. Все застилала боль, чужая боль, нет, не чужая, а больше, чем своя, – боль Ларта.

— Давай попробуем вытащить, а? – уговаривал временами Рехи, неумело ощупывая края раны. Вокруг стрелы взбухал вулкан из черневших тканей. Сколько уже прошло времени, Рехи не знал, но с каждым часом выглядело все это хуже и хуже.

— Не трогай, не мучай. Просто останься рядом, – едва слышно выдыхал Ларт, а после хрипел: – И потом… Потом иди дальше!