Книга Разрушитель, страница 56 – Мария Токарева

— Вот и ты, вот и мы, – ухмыльнулся Лорд Нираш, небрежно поправляя зеленые волосы и разводя руками.

— Ты – и в нашей власти, – прошипел Раат Шаатир. Оба заклятых врага вели себя вальяжно и выглядели как разодетые в дорогие сизые кители дворяне на балу.

— И мы будем делать все что захотим. Но пока – дамы вперед, – с насмешливым поклоном проговорил Нираш.

Из мрака выступила черноволосая женщина, укрытая смоляным оперением. Она сделала шаг вперед, и черные линии заструились быстрее, потянувшись к ней, словно щупальца. Одио, Одио Пурпура, вдова… И возлюбленная Павшего Джи-Джи. Причина его падения! Причина, по которой Земля лишилась своего Верховного Семаргла.

Только теперь Митрий понял – это ведь он сам причина, он ошибка, он тварь, которая допустила все это. И Одио пришла за расплатой.

— Помнишь меня? – прошипела она, и голос отзывался шелестом погребального савана. – Конечно помнишь.

Да, Митрий помнил, слишком отчетливо помнил. Одио Пурпура – одна из многих, одна из сотен, миллионов людей, которых гордый предводитель семарглов не позволил спасти своим братьям. Нельзя! Они едва не отняли свободу воли, создав Стражей Вселенной. И после провала Митрий единым своим решением окончательно запретил вмешиваться. Запретил помогать. Может, зря? Одио стояла перед ним живым упреком и гласом всех неспасенных.

— А помнишь мальчика по имени Митя? Почти твоего тезку! Помнишь, тварь, моего сына?! Помнишь, как кричала вдова Александра, которая потом стала Одио-ненавистной? – Голос Одио сорвался, превращаясь в вороний крик, испитый неизбывным материнским горем, высшей формой отчаяния. – И миллионы других вдов! Что ты сделал в тот миг, когда убивали моего сына, моего Митю? Стоял и смотрел? Одним миром больше – одним миром меньше. Люди – игрушки твоих замыслов. Вот и все! Падение Джи-Джи тоже на твоей совести. Он еще не разучился любить, а ты… идол, воздвигнутый на пьедестал собственной гордыни.

Одио подняла руку, ее когти удлинились, превращая кисть в уродливую воронью лапу. Одна из черных линий, густая, как деготь, отделилась от стены и зависла возле пальцев Одио, дымясь, как раскаленная кочерга. Мгновение – и в воздухе запахло паленой плотью. И пеплом сожженных надежд. Клеймо расцвело на обнаженной груди Митрия, точно ядовитая черная лилия, сдирая слои иллюзорной кожи и плоти.

«Я чувствую… Боль! Ее боль!» – пронеслось в голове у Митрия. Поздно, слишком поздно. Прикосновение Одио ощущалось не мучением плоти, а всепоглощающим чувством вины, выкованном в огне бесконечной скорби. Митрий не кричал, из его горла лишь вылетал свистящий звук.

— Надеюсь, теперь ты запомнишь его имя, – отрезала Одио, когда белая, слегка светящаяся кожа на груди Митрия обуглилась и на ней отчетливо проступили черные рубцы, сложившиеся в имя убиенного ребенка – Дмитрий.

И каждая буква кричала напоминанием о безвременной утрате, обо всех жизнях, которые он не спас, о каждой слезе вдовы, матери, отца, сына, дочери – всех, кого Митрий счел незначительной платой за «великое благо». Всех, в чью жизнь не посчитал нужным вмешиваться во имя «свободы воли».

— Думаешь, ты мученик в лапах гнусных асуров и Воронов? Это возмездие! Чтоб ты сгнил! – с ненавистью выплюнула Одио, но в глазах ее не читалось торжества или злорадства – лишь бесконечная ненасытная пустота. – Даже если тебя вытащат, прежним ты уже не останешься!