Книга Без права на отказ авторитету, страница 53 – Ася Любич

Улыбка сползает с его лица медленно, как плохо приклеенные усы.

— Ты… ты не посмеешь.

— Почему? Ты же посмел. Ты положил меня под чужого мужика, чтобы тебя не посадили. А потом стоял на перроне и спрашивал, чей у меня ребёнок. Я кое-чему у тебя научилась, Глеб.

В кабинете так тихо, что слышно, как дождь стучит по отливу. Герман Егорович старательно изучает свой роскошный паркер.

— Чего ты хочешь? — хрипит Глеб. И в эту секунду он вдруг кажется мне маленьким. Просто маленьким человеком в слишком дорогом пиджаке. Как я столько лет этого не видела?

— Театр оставь себе.

Он моргает. Герман Егорович роняет ручку.

— Оставь себе, — повторяю я. — И Ульяну себе оставь. А мне ты заплатишь честную половину. Не через десять лет, а до конца года. Продашь машину, возьмёшь кредит, мне всё равно. И подпишешь отказ от любых претензий на ребёнка. Ты ведь всё равно считаешь, что он чужой. А диплом останется в этой папке. У меня.

— Ты же хотела театр. Ты же ради него… — он запинается. — Ради него ты всё терпела.

Я задумываюсь. Честно задумываюсь, впервые за весь этот разговор.

— Знаешь, Глеб… Я поняла одну вещь. Театр — это не здание. А в твоём здании слишком много такого, о чём я больше не хочу вспоминать.

Он подписывает. Рука дрожит, роспись выходит кривой, совсем не похожей на ту размашистую подпись, которой он когда-то подписывал программки поклонницам.

У двери он останавливается.

— Аль. А вдруг он всё-таки мой?

— Тогда мне его жаль, — говорю я. И сама пугаюсь того, как спокойно это звучит.

После офиса я всё-таки еду в театр. Последний раз. Вахтёр дядя Коля вскакивает, хочет обнять, потом смущается и просто отдаёт ключ.

В моей гримёрке уже чужие вещи. Розовая пудреница, плюшевый заяц на зеркале, ванильные духи. От меня тут осталась только коробка из-под туфель на верхней полке. Карточки с золотым тиснением. «Береги себя, Алла».

Я долго держу её в руках. А потом забираю. Всю, целиком. Сама не знаю зачем.

Выхожу на сцену. Зал пустой и тёмный, горит одна дежурная лампа. Я стою там, где стояла леди Макбет, и смотрю на ложу справа.

Пусто.

И впервые от этой пустоты мне не холодно, а просто тихо. Я кланяюсь. Никому. Залу, стенам, шести годам своей жизни. И ухожу без аплодисментов.

* * *

После сноса дом культуры переехал в актовый зал третьей школы.

Зал пахнет хлоркой, старым паркетом и котлетами из столовой за стеной. Занавес на сцене бордовый, выцветший, с дыркой, зашитой крупными стежками. Свет — два софита, один из которых мигает. В моём столичном театре в таком зале не стали бы даже декорации хранить.

А дети играют так, словно на них смотрит весь мир.

Я сижу в первом ряду на скрипучем стуле с отломанной спинкой. Марина Павловна просила просто посмотреть прогон новогодней сказки. Просто посмотреть. Но уже через пять минут я стою у рампы и показываю лопоухому Зайцу, как дрожать так, чтобы в последнем ряду поверили.

— Не трясись весь. Трясётся страх внутри, вот тут, — тычу его пальцем в живот. — А снаружи только уши. И глаза. Давай ещё раз.

Он пробует ещё раз. И ещё. На третий раз девочка-Лиса в рыжем свитере вдруг перестаёт хихикать и серьёзно говорит:

— Уй, а мне его жалко стало.

И у меня по спине бегут мурашки. Те самые, как на премьере, когда зал перестаёт дышать.