Книга Жена незнакомца, страница 16 – Анна-Лу Уэзерли

Удивительно, как легко люди оправдывают тех, кого любят. Вспышки злости Кэт списывала на усталость: Солу ведь приходилось много работать, чтобы обеспечивать семью. Ревность и собственнические замашки она принимала за проявление страсти. Жестокость объясняла и стрессом, и любовью. Сол стал ее первым мужчиной, других она не знала, и ей не с кем было сравнивать. Она просто верила, что так и должно быть; что именно так и выглядит любовь.

Теперь, спустя шестнадцать лет, она, конечно, понимает: стоит позволить хоть раз – и дальше будет только хуже. Намного хуже. Но тогда она была воспитана в покорности и не знала другой реальности. А когда наконец узнала, стало уже поздно. Кэт попала в замкнутую петлю эмоциональных качелей: прирученная, зависимая и полностью в чужой власти. Однако, как ни странно, в своей тюрьме, среди унижений и побоев, чувствовала себя в безопасности.

За шестнадцать лет их «совместной» жизни Сол уходил и возвращался столько раз, что Кэт давно перестала считать. Иногда мысль о том, что он уйдет, пугала ее сильнее, чем его появление. Она не могла вырваться из бесконечного круга. Кэт верила, что Сол любит ее, несмотря на все побои, принуждение к сексу, пьянки, наркотики, измены и ложь. И она любила его тоже. Именно так в ее понимании и выглядела настоящая любовь.

— Давай, родная… Осталось чуть-чуть… Ну же, Кэт, еще разочек…

Когда ребенок проходит сквозь ее тело, кажется, что она умирает и рождается заново. Пот стекает по коже холодными каплями. Сквозь слезы и пелену перед глазами Кэт видит, как акушерка осторожно уносит малыша.

— Скоро вам дадут подержать его на руках, – тихо говорит вторая: та, что с заостренным лицом, по имени Лорел.

Кэт не может вымолвить ни слова; внутри сжимает глухая боль, будто вокруг сердца выросла клетка, перекрывшая доступ к душе. Вернется ли к ней вообще дар речи? И если да, то что она скажет?

Проходит целая вечность, прежде чем ребенка приносят обратно. Он аккуратно завернут в тонкое хлопковое одеяльце: такое же, как у всех новорожденных. Когда Кэт берет его на руки, ее охватывает странное, почти нереальное спокойствие. Как и любая мать, она любуется крошечным идеальным личиком. Кончиками здоровых пальцев касается кожи – прохладной, но еще не остывшей. Даже ротик до сих пор розовый, хоть и стремительно бледнеет. Кэт смахивает слезы, упавшие с глаз на пухлые младенческие щечки.

— Три килограмма семьсот шестьдесят граммов, – говорит круглолицая акушерка Харди. – Очень хороший показатель…

Она права. Столько и должен весить здоровый мальчик. Кэт разглядывает идеально круглую головку, покрытую легким персиковым пушком. Склоняется ниже, вдыхая запах. От ее сына пахнет невинностью и чистотой – самой любовью. Ей хочется заключить этот аромат в бутылочку и хранить вечно, чтобы хоть что-то оставить о сыне на память.

Акушерки что-то говорят о фотографиях, об отпечатках ручек и ножек, но она почти не слышит их, слишком поглощенная сыном. Ей хочется смотреть на него, запомнить каждую черточку, каждый миллиметр крошечного тельца. Это ее единственная радость – сохранить в памяти то, чего больше никогда не будет.

Глаза у ее мальчика закрыты, и Кэт мечтает заглянуть в них – чтобы показать сыну, как сильно мамочка его любит.