Книга Развод с альфой. Лунная аптека для его проклятых волчат, страница 89 – Лия Верес

согласия. И что Малена получила право свидетельницы до твоего появления в доме Арк.

Старое, болезненное знание всё равно кольнуло. Я думала, что уже привыкла к правде, но она

умела находить новые углы.

— Хорошо, — сказала я.

Корвин понял: это “хорошо” не про него. Про дело.

И снова не попросил большего.

Дни после этого потекли иначе.

Лунный дом больше не был пустым зданием на окраине. Утром на крыльце появлялись женщины с

детьми, старики с родовыми письмами, молодые оборотни, которые раньше обходили верхние залы

стороной. Никого не впускали без разбора. Эсма быстро установила правила, и даже Орис не

спорил, хотя ворчал, что теперь дому нужен не ремонт, а расписание.

— Лунный дом не площадь, — говорила Эсма. — Кто пришёл из любопытства, тот идёт обратно.

Кто пришёл с именем — ждёт у очага.

Вывеска “Лунная аптека” больше не казалась потемневшей насмешкой. Люди всё ещё произносили

её по-разному: кто с осторожностью, кто с почтением, кто с прежним недоверием. Но теперь все

знали, что это старое имя места, где не продавали спасение и не обещали лёгких чудес. Здесь

чинили другое: сломанные клятвы, сорванные голоса, испуганные тени, доверие, которое

возвращалось не сразу и только тогда, когда его переставали требовать.

Дети привыкали к дому.

Тайр всё ещё просыпался раньше всех и проверял двери. Но теперь после проверки он не

садился в углу с палкой, а шёл к окну на лес, открывал ставни и смотрел, как за стеклом его

волчья тень бегает между деревьями. Иногда Корвин приходил на рассвете, и они стояли рядом у

рамы, не разговаривая. Потом Тайр задавал короткий вопрос: почему отец не пришёл вчера к

ужину, что сказал Совет, зачем альфе столько печатей. Корвин отвечал. Не всегда гладко.

Иногда слишком кратко, и тогда Тайр морщился:

— Это ответ для Совета. Мне нормальный.

И Корвин начинал заново.

Нэя раскрывалась медленнее. Она помогала Эсме с лентами, но не позволяла никому касаться

своих запястий. Корвин однажды протянул руку, чтобы поправить съехавший край её рукава, и

девочка вся сжалась. Он сразу убрал ладонь.

— Прости, — сказал он. — Я должен был спросить.

Нэя долго смотрела на него. Потом сама поправила рукав.

— Спроси в следующий раз.

— Спрошу.

Через день она сама принесла ему ленту, тёмно-синюю, простую, без узоров.

— Это не для завязывать, — сказала она. — Просто держать, когда трудно не приказать.

Корвин принял её с такой серьёзностью, что Лис захихикал.

— Папе дали ленту для поведения.

Тайр фыркнул.

— Ему надо две.

Корвин посмотрел на них троих, и в его лице мелькнуло то, чего я раньше почти не видела:

растерянное тепло. Не власть. Не контроль. Обычная отцовская беспомощность перед детьми,

которые начали снова шутить.

Лис чаще всех проверял границы.

Он мог за утро пять раз спросить, можно ли Корвину войти в его комнату, а потом сам же

передумать у двери.

— Сегодня нельзя, — говорил он.

Корвин останавливался.

— Хорошо.

— Ты не злишься?

— Нет.

— А если завтра можно?

— Тогда завтра спрошу снова.

Однажды Лис всё-таки пустил его к маленькому очагу. Корвин сел на пол, неловко, слишком

большой для этой маленькой комнаты, и слушал, как сын объясняет деревянному зверьку, что

темнота теперь “не главная”. Я проходила мимо и остановилась у коридора, не входя.