Книга Избранная, страница 124 – Юлия Белова

Шуршание её платья, словно шепот призраков, эхом отражалось от сырых стен. В воздухе стоял запах плесени и отчаяния.

Она шла, не замедляя шага, не глядя по сторонам.

Здесь не было места жалости.

Только правда.

И месть.

Садише Баладжар остановилась у самой дальней камеры.

Холодный каменный коридор поглощал свет факелов, оставляя лишь зыбкие отблески на ржавых прутьях решётки. В этом сумраке даже тени казались измождёнными.

За решёткой — жалкое подобие былой роскоши. Сено, сваленное в угол вместо постели. Ведро для нужды. Стакан с мутной водой. Корка чёрствого хлеба, будто насмешка над прежним изобилием.

И в этом убожестве — она.

Бильшияр.

Когда‑то — блистательная фаворитка, чьё имя шептали с благоговением. Когда‑то — женщина, шагавшая по дворцовым залам с высоко поднятой головой, словно владычица этих стен.

Теперь — тень.

Платье, некогда расшитое золотом, превратилось в грязную, изорванную тряпку. Волосы, прежде уложенные в изысканную причёску, спутались и свисали грязными прядями. В глазах — ни огня, ни ярости. Только пустота.

— Зачем пришли? Посмеяться над проигравшей? — голос Бильшияр прозвучал, как скрип старого дерева. Безжизненный. Безнадёжный.

Она даже не повернула головы. Смотрела в одну точку — в никуда.

Садише прислонилась к решётке, холодно разглядывая поверженную соперницу.

— Скажи, Бильшияр, оно того стоило? — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я всегда знала: твоя жадность тебя и погубит. Говорила это Джихиньяру. Говорила тебе. Но ты шла до конца.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть в тишине.

— Через три дня тебя повесят на главной площади столицы. Твой труп провезут по улицам с позорным клеймом на лбу. Чтобы каждый видел: вот что ждёт тех, кто осмелится пойти против Баладжаров.

Бильшияр сжала кулаки. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от бессильной ярости.

Садише ждала вспышки. Криков. Проклятий.

Но вместо этого Бильшияр вдруг обмякла. Плечи опустились. Голова упала на грудь.

— Какая теперь разница? — прошептала она. — Мой сын умер… Зачем мне жить?

В её голосе не было ни слёз, ни драмы — только ледяная, окончательная пустота.

Садише хмыкнула.

— Сразу после битвы во дворец прибыло послание из Левинии, — сказала она, и в её тоне проскользнуло что‑то, напоминающее насмешку. — Поздравляю, Бильшияр. Твоя дочь наконец принесла пользу. Она беременна.

Тишина.

Только капли воды, монотонно падающие где‑то в глубине темницы.

Бильшияр медленно подняла голову. В её глазах — не радость, не надежда, а лишь тусклый отблеск недоумения.

— И что с того? — спросила она без интереса.

Даже весть о внуке не пробудила в Бильшияр ни тени жизни. Её глаза остались пустыми, словно два осколка потухшего зеркала.

Ничего интересного.

Решив, что на этом всё, Садише уже шагнула к выходу, когда тихий, но твёрдый вопрос остановил её:

— Это она?

Старая женщина медленно обернулась.

Бильшияр наконец подняла взгляд. Теперь она смотрела прямо на Садише — пристально, с каким‑то странным, почти безумным огнём в глазах. Увидев, что собеседница не понимает, она вдруг рассмеялась.

Сначала тихо, потом всё громче, всё яростнее. Запрокинула голову, и смех её разнёсся по темнице — резкий, звенящий, как разбитое стекло. Он отражался от сырых стен, множился, превращался в хор призраков.