Книга Рабыня, страница 62 – Юлия Белова

Сквозь полупрозрачную ткань Анна наблюдала за происходящим, чувствуя, как сердце сжимается от невысказанного сочувствия к Одашу. Она приблизилась к старшему мензину и с поклоном подала ему бокал с вином — лёгкий, почти невесомый жест, но в нём было больше тепла, чем во всём этом показном торжестве.

Всё шло размеренно, почти благостно, пока вновь не раздался громкий голос евнуха:

— Мензин Магнеш Баладжар!

И зал словно взорвался вихрем энергии.

Магнеш ворвался, как весенний ветер — стремительный, неудержимый, с глазами, горящими любопытством и азартом. Он склонился перед Повелителем, обменявшись с ним парой коротких фраз, затем почтительно приветствовал бабушку и лишь после — мать, будто соблюдая некий внутренний порядок приоритетов.

Заняв место между родителями, он наконец обратил взор на старшего брата. В его взгляде читалось нечто неуловимое — смесь любопытства, вызова и едва уловимой настороженности.

— Брат мой, я рад наконец познакомиться с тобой, — произнёс Магнеш с обезоруживающей улыбкой, в которой не было ни тени притворства.

В зале повисла тяжёлая пауза. Повелитель и его возлюбленная Бильшияр едва скрывали недовольство — в их взглядах читалось явное неодобрение столь сердечного обращения младшего сына к опальному наследнику. Даже махирад Садише не сумела удержать удивления — её тонкие брови дрогнули, а в глазах мелькнуло недоумение.

Но Анна заметила иное — то, что ускользнуло от большинства присутствующих. Пальцы Одаша, лежавшие на колене, судорожно сжались, превратившись в белые костяные узлы. В этом мимолетном жесте была вся его боль — немая, но пронзительная.

Она знала: ласковое отношение отца к Магнешу ранило Одаша глубже любого клинка. Старший мензин, наследник по праву рождения, был изгнан из сердца собственной семьи. Он годами жил вдали от дворца, лишённый отцовской любви, в то время как младший купался в заботе и внимании.

Анна видела эту боль — она тлела в глубине тёмных глаз Одаша, когда он наблюдал, как Повелитель с тёплой улыбкой похлопывает Магнеша по плечу, как ласково заводит с ним беседу, как светится гордостью при каждом слове младшего сына.

Сердце Анны сжалось. Ей отчаянно хотелось подойти, сказать хоть что‑то утешительное, но она знала — любое проявление сочувствия могло лишь усугубить положение Одаша. Она молча гадала: в чём же его вина? Чем заслужил он столь жестокое отвержение?

Махирад Садише едва заметно покачала головой. Поведение сына вызывало в ней раздражение, но выказывать недовольство перед всем двором она не могла — достоинство махирад не позволяло.

Музыка смолкла. Танцовщицы, словно разноцветные мотыльки, бесшумно покинули зал. Наступила очередь певицы — девушки с медным отливом волос. Анна слышала её репетиции и не могла не признать: голос наложницы был поистине прекрасен — чистый, глубокий, обволакивающий, словно шёлковая нить.

Вечер тек своим чередом. Анна, как и прочие служанки, наполняла кубки господ ароматным вином. Она как раз подносила Повелителю свежий графин, когда к главному евнуху, Табиху Алагу, торопливо приблизился слуга. Он зашептал что‑то на ухо евнуха, возбуждённо размахивая руками.

Табих Алаг выслушал, кивнул с серьёзным видом и направился прямиком к Повелителю. Анна замерла, держа графин на весу, пока Джихиньяр, выслушав евнуха, величественно склонил голову.