Книга Последний принц, страница 48 – Эстер Пак

Вагон был пуст. Ни одного пассажира. Все окна наглухо задёрнуты тяжёлыми багровыми шторами. Свет едва пробивался из тусклых фонарей, неравномерно развешанных вдоль стен. Они слегка покачивались от движения поезда, отбрасывая колеблющиеся тени, как в спектакле.

— Что за?.. – прошептала Канюль.

Она сделала шаг к двери и попыталась открыть её, но ничего не вышло. Сердце неприятно сжалось. Что бы ни происходило – это не случайность. Из глубины вагона донёсся шорох. Кто-то медленно поднялся с одного из диванов.

Чонха застыл.

— Не может быть… – выдохнул он.

Он смотрел на новую фигуру как зачарованный. Ни единого движения, даже ресницы не дрогнули. Всё его тело словно сжалось в точку, превратилось в камень, испуганный взгляд замер. Женщина. Неестественно растрёпанные волосы, перевитые яркой лентой и скреплённые заколкой, густой макияж, больше напоминающий маску. Наряд – вызывающий, неуместный. Всё в ней казалось… неправильным.

— Чонха! – воскликнула она радостно, голосом звонким, как фарфоровый колокольчик.

Но от этого звона Чонха хотел только одного – сбежать. Он не понимал, как она здесь оказалась. Не хотел понимать.

— Чонха, это же я… твоя мама!

Слова повисли в вагоне, разбившись о стены тяжёлым эхом. Санён и Канюль переглянулись. Канюль бросила на Чонха вопросительный взгляд, но он не замечал её. Он не моргал и не шевелился. На женщине был пёстрый вязаный жилет с неровной вышивкой по краям. Рукава торчали, будто надетые впопыхах. Волосы – спутанные, со странной заколкой, словно выдранной из другой эпохи. Ногти на пальцах были обрезаны рваными краями, на них виднелись остатки лака. И всё это украшала улыбка.

— Как ты вырос, сынок… Совсем взрослым стал, – шагнула она вперёд.

Чонха машинально отступил. Но позади уже не было места.

— Чонха, куда ты? Разве ты не рад меня видеть? – Голос её звенел, как хрупкое стекло. – Говорят, ты поступил в Каонскую академию… Какой же ты теперь взрослый…

Она протянула руку. Чонха только смотрел. Взгляд его застыл. Пальцы сжались.

— Мама… как вы здесь оказались? Я ведь слышал, что с прошлого месяца болезнь обострилась настолько, что вы даже с постели встать не могли, – тихо произнёс Чонха, вглядываясь в стоящую перед ним женщину. Сейчас она совсем не выглядела человеком, которому трудно ходить или говорить.

— Ах да, точно, так и было… но теперь всё хорошо! Его величество исцелил меня! – Голос её был полон ликования.

— Его величество?.. – переспросил Чонха.

— Больше ничего не болит. Всё прошло! Чонха, разве я не говорила тебе всё время? Ты дитя благородной крови!

— Мама! Вы снова за своё? – поморщился Чонха, когда она подошла почти вплотную. От неё не пахло лекарствами, как обычно, теперь запах был другим. Чужим и навевающим тревогу.

— Ты ведь никогда мне не верил, да? Всегда думал, что я не в себе, что мои слова – бред сумасшедшей…

Он не понимал, откуда в её костлявой руке столько силы. Пальцы вцепились в его запястье, оставляя красные следы, будто она вовсе не замечала, что причиняет ему боль. Глаза её блестели слишком ярко, неестественно, словно отражали чужой, искусственный свет.

— Но теперь ты обязан поверить мне.

— Мама, что всё это значит?

— Чонха, мой единственный сын. Всё, что у меня есть…

Лицо Чонха исказилось. Он терпеть не мог, когда она говорила это. В её взгляде не было любви к нему – к такому, какой он есть. Она смотрела на него, выискивая черты того мужчины, которого когда-то любила. Стоило ей их заметить, она начинала либо смеяться, либо плакать. Без причины, без объяснений. Если бы она хотя бы выбирала что-то одно – только плакать или только смеяться, – он, возможно, не ненавидел бы её так сильно. Но она металась между любовью и отторжением, и Чонха сам уже не понимал, что чувствует к ней. И сейчас он ненавидел эту безумную, искажённую образом прошлого фигуру. И в то же время жалел. Жалел женщину, потерявшую рассудок из-за одного человека.