Книга Минута до Бруклина, страница 263 – Марк Алонский

— Как тебе такая идея? Неплохое двойное дно для нашей истории, верно?

У меня тоже кончились слезы. Я сидел, оглушенный смыслом сказанного.

— Тебе по-прежнему хочется сделать мне больно? — вдруг прошептала Ева, глядя на меня, не моргая.

— Да, но не так отчаянно, — так же шепотом ответил я.

Стало тихо. Я физически ощущал, как моя отравленная злостью оборона рушится, и вместо нее меня обволакивает что-то живое, совсем хрупкое. Слова Евы ворвались в мою память, окрашивая все, что я помнил о нас двоих, совсем в другой цвет.

— Мы можем попробовать узнать друг друга со всех сторон. Узнать друг в друге ЛЮДЕЙ. Со всеми слабостями и недостатками.

Я недолго помолчал, а потом ответил:

— Я не знаю, как мне очеловечить тебя.

— Думаю, ты уже на пути к этому.

Я пополз вперед на коленках. Ева вторила моим движениям, мы почти столкнулись лбами, прежде чем крепко обнялись.

— Я благодарна за все, — говорила Ева, гладя меня по спине. — За все испытания, за то, что мой путь именно такой. Скажи мне, что есть машина времени и все можно исправить, я не стала бы этого делать. Я бы прошла этой дорогой снова. Прошла бы любой другой дорогой, полной боли и одиночества. Все пути снова привели бы меня к тебе, Салем. В этом лабиринте вероятностей мы обречены сталкиваться лицом к лицу, я уверена.

Гвалт в ушах мешал мне слушать. Я обнимал Еву и чувствовал ни с чем не сравнимый трепет. Я чувствовал наши обнаженные души. Они танцевали свой первобытный танец в этой комнате.

— Ты не понимаешь, — перебил я на середине фразы. — Моей душе, безумной и влюбленной, не вместить в себя тех слов и твоей истории. В ней не помещается эта информация, я не нахожу для нее места.

И я, повинуясь сильнейшей тяге, потянулся вперед и поцеловал ее.

Я снова целовал ЕЕ.

СНОВА. ЦЕЛОВАЛ. ЕЕ.

— К черту тогда, — шептала Ева прямо мне в губы. — Не ищи места, не старайся вместить. Может, когда-нибудь мы к этому вернемся. Давай просто не сейчас. Но все, что ты узнал, Салем… Все это и есть я. И ничто на свете этого не отменит. Я готова говорить или не говорить об этом столько, сколько будет нужно. Но мое гадкое поведение, мое правдивое письмо — все это и есть история человека, которого ты возвел в один ранг с высшей силой. Какой бы отвратительной она не была, я написала ее финал с полной осознанностью. Я написала его счастливым.

Я вдыхал ЕЕ запах, покрывал поцелуями лицо. Ева все говорила, а меня куда-то уносила волна. Я принимал и одновременно отталкивал всю ее искренность. Мне хотелось стонать от нежности, мне хотелось орать от злости.

— Ты страдал. Я знаю. Но я тоже глотала боль такими кусками, что они застревали в горле.

— Я отравлен этими мыслями. Я думаю, что на твоем теле были чужие руки. Чужие губы. Эти мысли «отрезвляют» меня.

— Отрезвляют от чего? От того, чтобы снова скатиться в преклонение?

— Да. Да, точно.

— Как тебе мысль о том, что и твое тело знает чужие прикосновения?

Я стиснул Еву так, что она коротко вскрикнула, но не оттолкнула меня.

(мне можно, тебе нельзя. тебе нельзя, потому что ты — идеал, ха-ха. я снова бегу наступать на свои грабли)

— У меня только один антидот, верно? Простить тебя и принять вместе со всем прошлым?

Ева кивнула.

— Либо попрощаться со мной.

— А ты? Ты простишь меня за чужие прикосновения? — спросил я.