Книга Минута до Бруклина, страница 219 – Марк Алонский

Господи, как она смотрела! Словно не знала меня никогда, понятия не имела, что я делал в ее квартире. Я был уверен, что сейчас она скажет, чтобы я убирался.

Но вместо этого Ева протянула мне карандаш. Я замешкался, и она раздраженно впихнула мне его в правую руку. Потом шлепнула по полу передо мной нетронутым листом.

— Ты хочешь, чтобы я рисовал вместе с тобой?

— Просто попробуй, — ответила она, и я невольно дернулся, наконец-то услышав ее голос.

Ева снова переключила свое внимание на Бруклин. Я хмыкнул и вгляделся в белый лист.

(просто попробуй? сказать, конечно, намного проще, чем сделать)

Сначала я пытался «увидеть» Бруклин в собственной голове. Какие-то образы, действительно, приходили, и я пробовал перенести их на бумагу. Получалось откровенно плохо. Мне всегда казалось, что я умею рисовать, но Бруклин быстро разуверил меня в этом.

Давя смешок, я зачеркал нарисованное так, чтобы ничего нельзя было разглядеть. Потом взял чистый лист и начал просто перерисовывать то, что нарисовала Ева. Эти рисунки выглядели уставшей копией, но все же были лучше, чем крыши собственного авторства.

Мой Бруклин был корявым, нарисованным неумелыми пальцами. Казалось, он беззвучно возмущается эхом, гуляющим между плотно расположенных зданий.

(«Ева, какого черта ты пустила к нам третьего?!»)

(так тебе и нужно. она была твоей так долго, а ты не можешь отдать мне ее даже на неделю. я буду рисовать твои крыши самыми уродливыми на свете)

И я увлекся. Начал «досаждать» Бруклину своими каракулями. Наверное, я спятил, как и Ева, но мысль о том, что сущность Бруклина возмущена и бессильно свирепствует, доставляла мне особое удовольствие.

Я рисовал здания неправильной формы, вытянутые, закругленные, похожие на змей и гениталии. Развесил клоунские колпаки на шпили и флагштоки. На плоских крышах я нарисовал кучи мусора, особенно хорошо мне удались яблочные огрызки. Потом на зданиях стали появляться огромные окурки, разбитые бутылки и лужи мочи.

(Бруклин, ты можешь даже не надеяться, что эти лужи оставил дождь, ха-ха!)

Место на листе заканчивалось, я хотел взять новый, когда Ева накрыла мою ладонь своей. Я очнулся и непроизвольно втянул голову в плечи, понимая, что сейчас Ева увидит мои художества. Я даже открыл рот, собираясь произнести первое «прости», но она рассмеялась, не сводя глаз с моего рисунка.

Самым искренним и звонким смехом.

Наконец, впервые за столько часов я встретился с ее осмысленным взглядом. Я видел, что она, наконец, УЗНАЕТ меня.

Ева продолжала смеяться. В уголках ее глаз собрались слезы и потекли по щекам. Я потянул к ней руки просто потому, что не знал, что мне делать. И Ева тут же, словно ждала именно этого, упала в мои объятия, обнимая меня так крепко, как я и не мечтал. Она уткнулась лицом мне в грудь и все смеялась, глухо, искренне, но я не заражался этим смехом.

— Почему ты смеешься?

— Ты так… Черт… Ты так УЖАСНО нарисовал ЕГО! — Ева ослабила хватку объятий, обернулась на мой рисунок и рассмеялась снова. — Боже, я повешу твой рисунок прямо над кроватью.

— Отличная идея, — хмыкнул я. — Предлагаю играть в эту игру до конца. Поменяемся ролями? Отыграешь за меня концерт?

— Нет, нет, пусть лучше выйдет целый альбом под вашим именем с тем, что я сама напишу и спою, — пришла моя очередь смеяться. — Представь лица твоих фанатов! О, поверь мне, это будет больше, чем просто ужасно!