Онлайн книга «Соседи. Книга 2»
|
Присев на край кровати, мама коснулась кисти и, не получив никакой реакции, сжала сильнее. Мамин жалкий вид, ее осторожные, выверенные действия, виноватое выражение лица, блестящие глаза, выбранный тон погружали в состояние летаргии. Грудная клетка застыла, и сердце болезненно сжалось в ожидании удара хлыстом правды. — Его довезли. До больницы его довезли… – ком в горле протолкнула – слышно было. – Но… Уля… Казалось, бояться еще сильнее невозможно. Возможно! Закованная в ледяные цепи страха душа вопила: «Что „но“? Что?!» Мама вдохнула – так, словно пыталась вобрать в легкие весь воздух этой комнаты, прежде чем выдохнуть его вместе с одной ей известным «но». И пока длился этот бесконечный вдох, Уля чувствовала, как погибает. Приподнявшись на локтях, не мигая, застыв изнутри, смотрела на рот в ожидании, когда губы разомкнутся. И они разомкнулись. — Довезли, докуда успели, – рассматривая собственные колени, прошептала мать. – К сожалению, это не Зоина больница, отсюда далеко, но тамошнее руководство она знает и на св… — Мама! Говори! – не выдерживая пытки неизвестностью, вскричала Ульяна. Коржик, громких звуков на дух не переносящий, жалобно мяукнув, вдруг подобрался поближе и протиснулся под Улину руку. Вид он имел взъерошенный и побитый, Ульяна ребрами чувствовала, как трясется тщедушное тельце. В этой комнате находились двое обреченных на казнь и один инквизитор. Бедный Корж… Тоже все чувствует. — Прооперировали, только закончили, – заторопилась мама, по-прежнему пряча взгляд. – «Живой…» – По словам Зои, четыре часа… собирали. – «Господи…» – Но… Она сказала, он поступил в той стадии, когда… Когда… – запнулась. – В общем, Уля… Там сделали, что смогли, но наотрез отказываются от каких-либо прогнозов. Егор в реанимации… – «Живой!» – На ИВЛ[48] крайне тяжелый. Думаю, что подробности тебе пока ни к чему. По мере того как мать говорила все тише и неуверенней, пустела чугунная голова. Радость и безграничное облегчение, пришедшие с осознанием, что он жив, гасились прозвучавшим признанием о невозможности дать хоть какие-то прогнозы. И с пронзительным звоном разбивались о мамины слова о крайне тяжелом состоянии, о ее заупокойные, лишенные всякой надежды и веры интонации. Зоя Павловна наверняка рассказала ей гораздо больше, но мать предпочла скрыть факты. Рот беспомощно открывался, хватал воздух и закрывался: не могла Ульяна найти слов, чтобы донести до родительницы, что сейчас в ней творилось. Никакие слова не способны были выразить градус отчаяния и ненависти, до которого раскалилась душа. — Зоя обещала держать в курсе изменений, – вскинула глаза мама. – Если он стабилизируется и его переведут из реанимации, тебе разрешат посещения. – «Если…» – Родная, я… «Родная?!» Осеклась. Наверное, замолчать мать вынудила гримаса «родной»: лицо перекосило разъедающей болью. За одолевающие ее чувства Уля не ощущала вины, наоборот, позволяла им разгораться в неукротимое пламя, разливаться шипящей кислотой, охватывать душу, разум и тело. Позволяла им себя сжигать, а матери – все видеть. «Родная»! Резануло сразу и по ушам, и по внутренностям, вывело Ульяну из состояния коматоза, в который она погрузилась, пытаясь принять и переварить информацию. Подняло внутри сносящий все на своем пути тайфун. Кисть вырвалась из плена сжимающей ее ладошки. |