Онлайн книга «Соседи. Книга 2»
|
Ты не такой уж и плохой мальчик, Егор. Ты катастрофа и наказание, недоразумение в его высшем проявлении, тридцать три несчастья с копейками. Как мир до сих пор тебя терпит? Ты ходячая проблема, ты помеха, ты несешь беду каждому, кому не посчастливилось попасть в зону твоего поражения. Вокруг тебя одни жертвы и надгробия. Да, все это ты. Тебя еще там оценили, забыл, что ли? Ты, очевидно, брак, иначе бы не начал свою жизнь за казенным забором. От бракованных мир всегда пытался избавиться или хотя бы оградиться. Ну взгляни же на себя в зеркало, не упирайся. Если пройденному верить, если заставить себя оглянуться назад с высоты прожитых лет и послушать людей, то остается лишь принять как непреложный факт, что с головы до ног ты усеян червоточинами. Ты – бремя, хлам с периферии. Ты умеешь отяготить, но не умеешь осветить чужую жизнь. Ну а что, не так разве? Где здесь ложь? Лишь увидел свет – и помешал жить, стал проблемой и страшной обузой, неподъемным грузом на хрупких плечах. А то и проклятьем. Тебе четыре, и обещавшая любить передумала. Поняла про тебя что-то. Наверное, не годен ты оказался или недостаточно хорош, не смогла. Иначе не забрала бы назад свои слова. Ты хоронил надежду, но уже не удивлялся, ведь к четырем тебе успели объяснить, почему любить тебя не за что. А потом продолжили объяснять. Хорошо объяснили, доходчиво. Потом чудо какое-то, сладкий сон, бьющий в глаза рассвет, добрая сказка, вечное лето, тепло и любовь, в которую так упорно не мог заставить себя поверить. За что? Почему? Неужели они не видят? Куда смотрят? Поверил. Семнадцать, и тебе снова напоминают об успевшем было подзабыться: не порть нормальным людям жизнь, будь добр, прекрати. Убери руки и отойди за периметр, а то ведь замараешь чистоту и все испоганишь. Двадцать три, ты вновь за старое. Опять ломаешь, разрушая единственные выстроенные было отношения. А после рисуешь огромный жирный знак вопроса над собственной головой. Ты в принципе способен строить, а не гробить? Не похоже. Все сводится к тому, что нет. Двадцать пять, обнаруживаешь себя в глухом одиночестве, на дне, захлебнувшимся в щемящей боли, и ставишь на любых привязанностях крест. Тебе тридцать, а ты… Ты в зеркало давно смотрел? Лет семь прошло? Нет, нет, нет! Ты отказываешься видеть, упираешься всеми конечностями, жмуришь глаза до плывущих пятен, сжимаешь челюсти до хруста эмали, но тебя перед ним поставят, хочешь ты того или нет! Тебя заставят вновь на себя взглянуть, хочешь ты того или нет. А в отражении ничего не изменилось. В отражении все тот же. Ненавидишь зеркала. * * * …или октября. Дожди. Отныне все по-другому. Отныне мир и он существуют обособленно друг от друга, функционируют по отдельности. Кто кого изолировал в этот раз – мир его или он мир – не столь важно. Важно другое: иначе никак. Только так. Дальше от греха, дальше от вреда, больше никаких могилок. На этом кладбище человеческих отношений их и так не сосчитать. Здесь появились совсем свежие, земля на лопате еще не обсохла и не осыпалась, и он не в состоянии заставить себя их посещать. Может быть, когда-нибудь… Невозможно. Ничего не ждет, ждать нечего. В квартире холодно, полы холодные, под толстым одеялом холодно, на улице холодно, но самый невыносимый холод внутри. Пробирает до мозга костей. Пытается отогреться горячим душем, кубометрами выливая на шкирку кипяток. Но от внутренней вечной мерзлоты все равно не спасает. Если однажды здесь найдут окоченевший труп, диагноз должен звучать так: «Смерть от переохлаждения. На этот раз точно. Выносим». |