Книга Мой наглый босс. Ты мне еще заплатишь, страница 1 – Марина Латрина

Будильник звонит в семь вечера.

Я швыряю в него подушкой. Промахиваюсь.

Будильник продолжает звонить с упорством человека, которому за это платят.

— Ладно, — говорю я потолку. — Ладно. Встаю.

И не встаю.

Лежу и слушаю тишину.

Раньше в это время на кухне уже гремела бы посуда. Дина вернулась бы с работы, жарила бы на ужин свои фирменные сырники, мурлыкала бы себе под нос что-нибудь из радио и тихонько ругалась на мой йогурт, который я опять «случайно» поставила на её полку.

Два месяца назад Дина съехала.

К своему Серёже. В большую квартиру с видом на реку, где есть посудомойка, гардеробная и мужчина, который смотрит на неё так, будто она изобрела кислород.

Я рада за неё. Честно.

Я помогала ей собирать коробки, сама отнесла раскладушку на помойку и сама рыдала в такси на обратном пути. Немножко. Из-за туши, которая попала в глаз.

Теперь однушка на Садовой снова только моя.

Тихая. Пустая. Чистая.

Слишком чистая.

Я наконец сползаю с дивана и шлёпаю на кухню.

Из холодильника на меня смотрят: половина лимона, бутылка шампанского, которую мне подарил поклонник, и йогурт. Мой. Который теперь никто не ест.

Почему-то от этого становится грустно.

* * *

Пока закипает чайник, я по привычке смотрю на себя в тёмное окно.

Чёрные волосы до пояса. Губы, которые даже без помады выглядят так, будто я только что целовалась. Серебряное кольцо на большом пальце, мамино.

Мамино — это единственное, что от неё осталось.

Родители разбились на трассе, когда мне было девять. Мокрый асфальт, фура, всё как в новостях, которые обычно переключаешь, не досмотрев.

Меня забрала тётя Галя. Папина сестра.

Тётя Галя любила три вещи: сериалы, сладкое и мою пенсию по потере кормильца.

Пенсию — сильнее всего.

— Зачем тебе новая куртка? Ты растёшь, через год всё равно мала будет, — говорила она, покупая себе очередные золотые серьги.

Так я и ходила: в куртке, из которой выросла ещё два года назад, в сапогах, которые отдала соседка, и в свитерах с катышками размером с горошину.

А ещё из прошлой жизни у меня остались танцы.

Танцевать меня привела мама, когда мне было шесть. После похорон тётя Галя сразу заявила, что платить «за эти твои танцульки» не собирается.

Тогда Римма Аркадьевна, наша руководительница, сама позвонила ей и сказала:

— Платить не надо. У девочки талант. Я таких двадцать лет не видела. Пусть приходит каждый день.

Бесплатно тётя Галя разрешила.

И я приходила. Каждый день, до самого выпускного. Одиннадцать лет — с шести до семнадцати.

Танцы были единственным местом, где я не была сироткой, нахлебницей и «этой Ликой, которая вечно смотрит волком». Там я была просто собой. Лёгкой. Сильной. Свободной.

* * *

Потом был университет.

Искусствоведение. Бюджет. Красный диплом.

Я могла рассказать о Врубеле столько, что экскурсоводы в Третьяковке плакали бы от зависти.

Оказалось, что Врубель никому не нужен.

Музеи предлагали двенадцать тысяч в месяц. Галереи хотели «опыт работы от трёх лет». Частная школа искусств пообещала перезвонить и, судя по всему, до сих пор собирается.

А квартплату никто не отменял.

— Слушай, ты же танцуешь, — сказала мне однажды Вика с параллельного потока. — Моя сестра работает в «Орхидее». Это ночной клуб. Им нужны девочки. Платят нормально.