Книга Таинственный пленник на день рождения, страница 30 – Эла Завейская

Девятую ступень, «Шнуровку», мы пропускаем.

Платье сползает с плеч. Корвин опускается на колени, прямо в лунную полосу. Подол поднимается вместе с его ладонями. Губы касаются моего колена, потом другого, потом выше, с внутренней стороны бедра. Дыхание у него горячее, щетина царапает кожу.

«Одиннадцатая ступень, "Колени", — сообщает у меня в голове Ноэль голосом отличника. — С каждым поцелуем всё медленнее».

Губы Корвина поднимаются выше. Быстрее.

Я держусь за спинку кресла Ноэля. Другую руку запускаю Корвину в волосы и сжимаю в кулак. В ответ он прикусывает кожу там, где кончается чулок. По Узам приходит то, что он чувствует сейчас, у моих ног, и колени у меня подгибаются.

Корвин поднимается, подхватывает меня под бёдра и сажает на подоконник. Стекло холодит голую спину, а спереди меня обжигает он.

Я стягиваю с него рубашку. Руна под ключицей горячая. Я прижимаюсь к ней губами, и Корвин находит мой рот. Его стон я чувствую губами раньше, чем слышу.

Двенадцатая ступень, «Жар», даётся мне с первого раза. Тринадцатую, «Ожидание», Корвин пропускает целиком.

Он подаётся ко мне, и я обхватываю его ногами. Каждое его движение приходит ко мне дважды: телом и по Узам. Его жар и мой сходятся у меня в горле, и я путаю, где чей.

Я кладу ладонь ему на затылок. Три вдоха. Четыре. Дальше я сбиваюсь.

Он хрипло шепчет что-то по-северному, мне в плечо.

Между лунными полосами на пол ложится третья, жёлтая. Под дверью свет свечи.

Ручка дёргается. Ключ держит.

— Госпожа? — Женский голос. — Ваша плеть валяется у фонтана.

Корвин замирает. Потом, глядя мне в глаза, медленно ведёт губами по щеке.

— Оставь её, — говорю я двери.

— Но так не положено, Госпожа.

По Узам приходит злость. Корвин прикусывает мочку моего уха, и я впиваюсь ногтями ему в плечи.

— Я должна идти, — выдыхаю я.

— Да, — отвечает Корвин.

Жёлтая полоса дрожит на полу, потом уползает под дверь. Шаги стучат по камням и стихают где-то у фонтана.

Корвин дышит, упираясь лбом мне в плечо. Отступает он первым.

— Это был урок, — говорит он. — Госпожа берёт, что хочет.

Я слезаю с подоконника, и подол падает на место. Расстёгнутое платье придерживаю на груди рукой.

— Тогда урок ты провалил.

— Что?

Я кладу два пальца ему на шею, над ошейником. Пульс под ними скачет. Второй стучит у меня в горле, и он всё ещё его.

— Узы работают в обе стороны, Корвин.

Корвин уходит во двор, с рубашкой в руке. Пятую свечу он гасит пальцами на ходу.

* * *

В полночь я перестаю притворяться, что сплю, накидываю халат и иду искать Корвина. Я должна знать, что у него на уме.

Брам на пороге поднимает голову.

— Корвин на крыше, Госпожа, — говорит он в потолок. — Он сидит там каждую ночь, когда ему плохо спится. Смотрит на север.

Брам сегодня разговорчив.

Крыша для примирения высоковата. Я иду ждать в комнату Корвина.

Комната у него самая маленькая на мужской половине. Узкая кровать, табурет, на табурете сложенная рубашка. Окно открыто. Сквозь него виден скат крыши, а на скате тёмная фигура. Корвин сидит, обхватив колени, лицом к северу, и над ним стоят две луны, большая и малая.

Я сажусь на край кровати. Подушка под локтем твёрдая. Я приподнимаю её.

Под подушкой лежит бумажный свёрток. В бумагу завёрнут флакон тёмного стекла. Я поднимаю его к окну, к свету двух лун. На дне лежит серый осадок.