Книга Фуга, страница 95 – Елена Ядренцева

— Но они сказали…

— Чтоб я вот это «они» больше не слышала! Ты у себя на что? Голова у тебя твоя на что?

Томас сделал шаг вперед – удержать, успокоить, отвести, но вокруг вдруг сгустилась темнота, потекла, завихрилась и заново сошлась уже в другой сон, где Лана, сидя, заснула на том же издевательском диване, а Щепка заглянула в комнату и тут же на цыпочках вышла, притворив дверь.

Было еще – как они шли вдвоем по улицам, и Томас узнавал места и даже некоторые деревья с бурыми от воды стволами, и Щепка что-то говорила, и Лана смеялась: «Да ешь, ешь, нужно мне твое мороженое, я-то вишневое люблю»; как Лана перешивала Щепке юбку, откусывала нитку, напевала, и юбка вышла, конечно, кривая, но Щепка все равно ее надела прямо поверх штанов и так и осталась; и как Лана купила где-то по уценке, видимо, нарезку ветчины и залихватски плюхнула на стол, и у них с Щепкой был пир. И как Лана учила Щепку свистеть в два пальца, а потом осеклась на полуслове и сказала:

— Все, спать пора, завтра не встанем обе.

Лана как солдат, который иногда забывает, что на службе.

А потом сны рассеялись, зато резко пришли звуки снаружи, и Томас заморгал. Все еще зал. Голова кружилась, комната плыла, в ушах шумело. В фокусе оставалась только Щепка с этими ее темными глазами, глазами Ланы на самом-то деле. Она вглядывалась в него очень серьезно, он все еще держал ее за плечи. Зачем-то начал успокаивать:

— Знаете что, вы только не переживайте. Я никому не расскажу… и все в порядке.

— Никому не расскажете что именно?..

«Все ваше прошлое, которое теперь и мое тоже. Все эти ваши хмурые утра, мутные дни, Ланино черное отчаяние вечным фоном, черные, голые ветви деревьев на блеклом небе. Всю вас не расскажу, какой вы были и какой, видимо, теперь и остаетесь, – вы как будто вообще не знаете, можно подавать голос или нет. Маячили на обочине, старались лишний раз не попадаться на глаза, радовались, когда вас замечали. Теперь вот радуетесь, что вас заметил я?..»

Сам не понял, почему разозлился. Аккуратно освободился, выпрямился, выяснил, что теперь должен Приюту неведомый «мастерский фант» и двинулся на кухню.

А теперь вот сидел на своей и никак не мог решиться.

Рысь пробудился разом, целиком, как будто ночью понял что-то важное. Роуз уже не спала. Откинула одеяло, села на кровати. Сказала:

— Снег выпал.

— Какой снег в октябре?

Они босиком вышли в коридор – пол оказался ледяным. Не сговариваясь, по полутемному Приюту двинулись на кухню. Зажигать лампы не хотелось; в зале кто-то дышал во сне, кто-то стонал, Рысь не узнавал голоса.

Окна в кухне запотели. Роуз потерла одно кулаком, уставилась наружу.

— Нельзя туда смотреть.

— Я знаю, милый.

Она подвинула табуретку к подоконнику и, стоя на коленях, смотрела и смотрела в темноту.

— Что ты там хочешь разглядеть?

— Сама не знаю.

Рысь набрал воды в чайник – казалось, даже кран шумел вполголоса. Как будто они с Роуз были в большом аквариуме темно-зеленого стекла. В сердце зимы.

— Откуда снег-то?

Роуз не ответила. Тогда он достал две чашки, ее и свою: ее была смешная, ярко-красная, а его – белая.

— Астры замерзнут, – сказал Рысь, – и георгины. Городской парк, мы там гуляли пару раз.

— Да, Вечный парк. Слушай, если что-то такое вдруг начнется, не бросайся впереди, пожалуйста.