Книга Фуга, страница 65 – Елена Ядренцева

— Ладно, – поскучнел Йэри, – про сроки пока не будем. Так что вы хотели?

Хотелось выпалить, конечно, по-мальчишески, выговориться кому-то в полную силу: «Господи, как мне это надоело, с этим Приютом, городом, детьми, серьезно, сколько можно, я не умею, я не умел никогда, откуда мне знать как…» Рядом с Йэри нет-нет да и тянуло почувствовать себя шестнадцатилетним или даже еще младше. Рядом с Йэри вдруг становилось ясно, как все это время было тяжело.

— Вы понимаете, – сказал Томас старательно ровным голосом, – кроме того, что я рассорился с Приютом, во мне крепнет и крепнет подозрение, что я знал маму девочки. Мать Щепки. И эта женщина в свое время спасла мне если не жизнь, то рассудок и достоинство, только ребенка у нее не было.

Йэри не удивился – он, наверное, никогда не удивлялся. Чуть насторожился, на миг появилась и пропала морщинка меж бровей:

— Знали… в каком смысле?

— Нет, нет, не в этом. Она была моим преподавателем, и мы, и я…

Как объяснить, что именно «они»? Лана была старше его в два раза, носила туфли на платформе и платья-мешки и не умела улыбаться не устало. В Кесмалле, городе, который все называли Центральным, они встретились случайно – Томас тогда только уехал от отца и поступил в местный университет. Не то чтобы он распространялся, кто он и откуда, но ректор, как выяснилось, знал отца в лицо, а ректора знали главные люди города. С изумлением Томас обнаружил, что с детства ненавистная фамилия автоматически открывает перед ним многие двери, о существовании которых он и не подозревал. Его приглашали на вечеринки, на концерты, в галереи и театры. Его ждали. В тот первый август он стал «хитом сезона»: обычно дети мастера не покидали своих городов надолго, а если покидали, то с полного или, на худой конец, со сдержанного одобрения родителей. Томас меж тем ушел из дома бесповоротно – по крайней мере, так он думал тогда.

Ему платили повышенную стипендию как «представителю структурообразующей семьи». Он пытался отказываться, ходил к ректору, подписал даже нужные бумаги – они терялись, находились, шли по кругу, и тогда Томас начал раздавать деньги товарищам. Если его стипендию разделить на троих – счастливцев каждый раз определял жребий, – им хватало на выпивку, на ананасы, на все те деликатесы с огромных витрин, на которые студентам смотреть не положено. А потом слухи о дележке дошли до ректора.

— Мюнтие, ты чего творишь? – спрашивал он. – Ты что, картошкой захотел питаться, Мюнтие?

— Не вижу ничего дурного в этой пище.

— Так ты что, от семьи, значит, отрекаешься?

— У меня не было семьи, только отец.

— Не понимаешь ты, брат, от чего отказываешься, – покачал головой ректор и лишил Томаса повышенной стипендии «в связи с горячим нежеланием последнего».

Вот в те-то дни, наполненные профессорскими речами, старыми винами, случайными знакомствами, в те дни, когда Томас мечтал правдами и неправдами хоть в съемной комнате на окраине, но остаться в Центральном навсегда, тогда-то Лана с ним и познакомилась. Пришла на одно из тех мероприятий, на которых Томас старался как можно больше есть и как можно меньше говорить.

Он сидел у открытой форточки, в эту же форточку курил изрядно помятый муж какой-то звезды эстрады, и Томас кивал его излияниям, не вслушиваясь. («А я что, крайний, что ли? Что я-то все время должен?») Играла музыка, но ее слышно почти не было – столько людей пыталось что-то рассказать одновременно. Розы на шляпах, пиджаки, платья в обтяжку. В одном из писем, на которые Томас не отвечал, отец вдруг выразил внезапную надежду, что из Центрального Томас привезет себе жену, и вот как раз тогда, рассеянно рассматривая все это море бархатных подолов, он и подумал – а может, и правда?