Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 70 – Елена Ядренцева

— Да откуда ей знать? – Ференц рассматривал исцелённую ладонь. – О, Александра, если ты не хочешь есть, то просто брось в костёр, и всё.

Станет она ещё тут пользоваться милостями. Вгрызлась в мясо – что она вообще ест, крыло? бедро? – и зубы заскользили по кости. Фу. Жирные, жирные пальцы, и жирные кости, и мама говорит с каким-то там…

— Теперь, – проговорил Ференц, убедившись, что его люди все, как нарочно, разбрелись кто куда, ни один не остался рядом: кто-то валялся на земле, прикрыв шляпой лицо, кто-то пялился в чащу, кто-то тряпочкой, очень тщательно, полировал кубок, и никто не смотрел в их сторону. – Теперь, когда мы оба обменялись мелкими долгами и убедились, что подвоха ждать не нужно, можешь сказать, чего ты хочешь.

— С тёмными нельзя!..

— Можно, – сказал Ференц и протянул руку на сей раз Саше – забрать полуобглоданную кость. Саша не отдала. – Можно, если при этом делать вид, что ничего не происходит. Ты что же, Алиса, про игру сказала, а что правила можно нарушать, если шёпотом и нечаянно, – про это нет?

— Но вы специально нарушаете.

— Ой, ой, нелепая случайность, поддались порыву, безумие охватило нас, это не считается. Так чего же ты хочешь, королева?

Мама села ещё прямее – соль посыпалась с юбки.

— Я хочу, – сказала она чуть хрипло, глядя в костёр, – хочу, чтоб ты меня похитил, и мою дочь тоже. Хочу жить в твоём замке или ином убежище, пока не явится тот, кто освободит нас.

— М-да, – сказал Ференц, пока в глазах у Саши всё опрокидывалось куда-то вперёд и вверх, качалось, как в огромной стеклянной бусине, – мама, костёр, кость. – М-да, что ж, занятный будет кон. А ты не помнишь, так, по протоколу: мне жениться обязательно или достаточно тебя куда-то заточить?

В голову будто ввинчивалось светлое сверло. Сверло – солнечный луч. Сделать бы в спальне тёмные шторы, и неважно, что не положен этот цвет.

— Часто она у тебя так?

На лоб опустилась мамина ладонь в крупинках соли. У светлых сколько-то есть коронных навыков, сколько-то дисциплин, и исцелением мама владела хорошо – уроки не пропустишь. Сверло утихло. Рядом перешёптывались.

— Ш-ш-ш, – сказала мама, – не открывай пока глаза, дочка, ну ты чего.

Саша попробовала: еле-еле приоткрыла – и показалось, будто рядом сверкает вода. Вспыхивает бликами.

— Мама, – сказала Саша, – там стрекозы над водой.

— Свет с тобой, детка, над какой ещё водой?

Рядом Ференц вполголоса перечислял: кладбищенская земля, глина, что-то красное…

— Да ну не нужно, – сказала мама и отбросила Саше волосы со лба. – Мы нарушаем, вот она и падает.

— Угу, – сказал Ференц. – А спящую царевну ты не хочешь?

— Какую ещё царевну? – Мама, кажется, встала; во всяком случае, тень её перемахнула через Сашину грудь и растянулась на траве. По ощущениям. Иногда чувствуешь, как кожа шелушится на носу – по чешуйке отслаивается, по кусочку; и как тени тебя пересекают тут и там; и как трава растёт. – Ей двенадцать. – Мама вновь опустилась рядом на колени, опять прижала ладонь ко лбу. – Да чтоб его в разлом, и впрямь холодный! Кто её должен целовать? Кому ты сердце отдала, Саш?

— Никому не отдала.

— А как же тогда…

— Вот потому и говорю про снадобье, – Ференц вздохнул. – Любви на всех не напасёшься.

— Что? – Язык тоже еле ворочался, будто раздулся и посинел, как от черники. – Какой любви? Какой царевны, мама?