Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 190 – Елена Ядренцева

— Да есть одно поверье – вздор, скорее всего, – что здесь-то игра не найдёт. Хочу проверить. Вы-то можете вернуться.

Они не успели в тот раз обсудить всё это дальше, потому что в класс вломились двое, девушка с юношей, оба растрёпанные, в чёрно-белом, и они целовались, и Карина заорала:

— Ни фига себе, Антон! – и отец спрятал плотный свет в карман.

— Гюрза, – сказала Алиса, – а ну пей до конца. А то отец твой так и не выйдет из болота. Где твоя память, там и его сила, он же ведь сам тебе сказал! Или ты что, соврал нам?

Там оставалось-то на самом донышке, в том пузырьке. Не глоток, а размазанная капля. Ну что там пить? Он наклонил пузырёк, высунул язык.

Карина спала где упала – на диване. Перчатки так и не сняла, шарф размотала не до конца. Помочь ей, что ли?

— Гюрза, – сказала Алиса, – ты герой или где?

— Я сын злодея.

— О, вижу, окончательно опомнился. А отец всё, пусть пузыри пускает, да?

Саша уснула рядышком с Кариной. Алиса не вязала на сей раз, а зашивала что-то. Папину рубашку.

Бывает, что проснёшься утром и не помнишь всего сразу, да и не хочешь помнить – слишком холодно. Он раз за разом просыпался так в отцовском замке, уже когда сменил имя с Каштана на Гюрзу, чтобы не выделяться среди призраков и минотавров, гаргулий, и драконов, и русалок. Вот эти первые у́тра – чужие простыни, чужая спальня на него одного, и пахнет дымом, и сердце стучит: сбежал – значит, найдут. Отец сто раз повторил: нет, никто не ищет, никто не заберёт тебя в Сады обратно, я и таскаться бы не стал туда-сюда с тобой, ну чего ты, Каштан, то есть что ты, Гюрза, ну откуда ты это взял, – но он всё равно ждал, что вдруг очнётся и проснётся в общей спальне, и вновь придётся идти на зарядку. И на завтрак.

В настоящем Алиса снова начала:

— Гюрза, ну сколько…

И тут в дверном проёме сгустился отец.

— Я же ещё не всё, – голос не слушался, – я же вспомнил ещё не всё!

— Ну а что там осталось? Ничего существенного.

Да-да, отец, такой же, как в лесу, – серебряные кольца, серьги в ушах, пальцы в чернилах. Смотрит всё так же хмуро и внимательно. И врёт всё так же. Вот только пахло от него не мёдом никаким, не можжевельником, не дымом, а невысушенной сыростью.

— Есть у тебя где вымыться, Алиса?

— Так я тебя и пустила в свою ванную, – сказала Алиса, – так я тебе и разрешила. Идиот придурочный.

Отец почесал затылок.

— Что есть, то есть, – признал, – а почему на этот раз?

— А небо из-за кого рушилось? Не из-за тебя, что ли?

— Постой, – сказал отец, – постой, постой. Гюрза, ты помнишь или нет, что в конце было?

Я ведь сейчас могу тебе соврать, как ты мне врал. Могу сказать, что ничего не помню. Ты обрадуешься.

— Гюрза, ты скажешь что-нибудь?

А что тебе сказать? Мы жили в интернате и потом в окрестностях, там же полно заброшенных домов; ты втихую раздавал эти светящиеся источники сил. Местные дети тебя обожали. Все тебя обожали. А потом ты пошёл и сдался Людвигу – не попрощался даже, будто я и не твой сын. И когда я за тобой туда пришёл – а я пришёл, конечно, – ты велел убираться.

— Ты мне соврал, – сказал вместо всего.

— Где именно?

— Что забираешь навсегда.

— Да?

Ты и сейчас, что ли, будешь отрицать?

— Ты говорил, что теперь всё будет в порядке. Что никогда никто меня обратно не потащит. Что всё решил. А сам нарушил ход игры.