Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 161 – Елена Ядренцева

— Извиниться? Я?

Да она же не в себе. Гюрза ласкал какую-то птичку, держал в ладонях и заслонил Карину собой:

— О, это ведь я был! Я извиняюсь. Сам знаешь, король, какой у меня характер. Весь в отца. И хуже!

Он издевается? Запах чеснока – запах лжи – смешался с местной тяжёлой сиренью. О исход, вот бы и вовсе не дышать.

— Не ври! – Вот, она всё-таки не выдержала. – Ты пробираешься в заповедные места и лжёшь королю в лицо! А ты и вовсе…

— Что, что я «и вовсе»?

Это она что, угрожает отцу? Среди измятых платьев и битого стекла, в каких-то полосках вместо нормальной одежды, взъерошенная, с кочергой в руке.

Ну-ну.

— Ты что, грозишь королю на его земле?

— А что, королю правда уши режет?

Да как ты… как она…

— Ну что, сколько у вас стеклянных птиц, а? Скольких детей вы смеха-то лишили? Или печали. А может, ещё чего-то?

— Ты врёшь! – крикнула Саша, хотя на этот раз врала сама: от слов Карины чесноком совсем не пахло. – Ты врёшь! Отец бы никогда…

— Александра, – сказал отец, – остынь. Дождись нас в зале.

— Да не хочу я! Почему ты не опровергаешь?

— Да потому что нечего ему опровергать! Что это за опыты? Что это за я не знаю даже как назвать!

Саша топнула ногой, сложила руки на груди и отвернулась. Не нарочно! Просто это привычное. Перед эльфами она только так и показывала, что рассердилась.

— Ты стоишь в сердце моих земель, – сказал отец, – в здании, которое строили ещё эльфы. Ты попала в наш мир не так давно. Ты ничего в жизни не видела. И ты грозишь мне?

— Кочергой, – сказал Гюрза. – Это случается. Скажи, ты и меня лишал… Чего ты меня лишал?

Отец вздохнул. Наверняка взглянул на Сашу, которая так и стояла ко всем спиной, в его камзоле. Вздохнул ещё раз. Повёл рукой – и витрины начали склеиваться вновь, как не было ничего. Осколок к осколку, треснутое к треснутому, а потом раз – и трещины исчезают. Отец дождался, пока хоть часть комнаты станет свободной от битого стекла, и уселся прямо на пол. А витрины нарастали.

— Твоя злость, Каштан, – проговорил отец, – не шла тебе на пользу. И твоя склонность всё высмеивать – тоже. Почему было у тебя это не забрать, а потом не отдать обратно? По кусочку, чтоб ты учился с ними ладить.

— Я учился и так.

— Да неужели?

Витрины складывались. Блеск, белое и прозрачное. Наверное, мама расколотила бы их тоже.

Отец сказал:

— А что до птиц, дитя чужого хаоса, я скажу так: детское горе отделяется легко. Лучше, чем если б они плакали все дни.

— Когда ревёшь, можно хотя бы перестать! А если и не начинал…

— Это не я вырезаю у них горе, – сказал отец, её отец, так раздражённо, будто бы спрашивал маму, куда она опять дела фигурный чайный сахар. – Это их горе хочет отделиться. Я лишь даю форму.

— А ничего, что без горя они как… – Карина не нашла слов и постучала себе же по лбу. – Да нет, не то! Гюрза, помоги, как тут говорят?

— Как неживые, – подхватил Гюрза, – нельзя забрать одно и не затронуть остальное. Так меня всегда учили. Даже если ужасно хочется помочь.

Отец хотел помочь?.. Но чесноком опять не пахло, то есть хотя бы Гюрза верил в это. Отец, скажи, что ты хотел помочь. Что ты хороший.

— А нормально утешить персонала нету, что ли? У короля-то? Да даже у нас иногда кто-то да выслушивал, хотя за эти деньги проще было по головам нас пересчитывать, и всё!