Книга Ассасин 1: миссия в Сараево, страница 128 – Алим Тыналин

Но она отговорила его.

«Стефан, ты не можешь, — сказала она, держа его за руки. — Не сейчас. Не в то время, когда Сербия нуждается в таких людях, как ты. Твой долг важнее нашего личного счастья. Мы уедем потом, когда все закончится».

Он смотрел на нее долго, очень долго, и в его глазах было что-то, чего она не поняла тогда. Понимание? Прощение? Или просто принятие неизбежного?

Через две недели Стефана арестовали.

Елена до сих пор не знала, почему это произошло. Кто-то донес? Выследили австрийцы? Провокация?

Официальное обвинение было расплывчатым: «Антигосударственная деятельность, связь с террористическими организациями, подготовка покушения на представителей власти».

Его держали в подвале жандармерии три недели. Она приходила каждый день, требовала встречи, но ей отказывали. Австрийские офицеры смотрели на нее с холодной вежливостью и говорили, что «следствие продолжается».

А потом пришло извещение. Стефан Милованович найден мертвым в своей камере. Официальная причина: самоубийство. Повесился на собственном ремне.

Когда ей позволили увидеть тело, она поняла, что это ложь.

Стефан лежал в гробу, одетый в чистую белую рубашку, руки сложены на груди. Но эта рубашка не могла скрыть следы.

Синяки на шее, не от веревки, а от рук, которые душили. Сломанные пальцы на правой руке. Запавшие глаза. Впалые щеки. Лицо человека, который умер не быстро, а медленно, в муках.

Пытки. Они пытали его. Пытали три недели, ломали, выбивали признания, имена сообщников. А потом, когда поняли, что он ничего не скажет, или когда выжали все, что хотели, убили. И назвали это самоубийством.

Елена стояла над гробом и не плакала. Слезы кончились через неделю после ареста.

Теперь внутри осталась только пустота. Пустота и один вопрос, который грыз ее изнутри каждый день, каждый час.

Что, если бы она не отговорила его? Что, если бы они уехали в Америку, как он хотел?

Он был бы жив. Они были бы счастливы. Может быть, у них появились бы дети.

Но она сказала «долг». Сказала, что личное счастье не важно. И теперь Стефан мертв, а она живет в этой квартире, где все напоминает о нем. Его книги на полках, его любимое кресло у окна, его фотография на столе.

Имущество конфисковали почти все. Счета заморозили, адвокатскую контору закрыли, даже его библиотеку частично забрали «за долги». Квартиру оставили по милости домовладельца, старого Милутиновича, который знал Стефана еще мальчиком и не стал выгонять вдову на улицу.

Елена нашла работу переводчицей. Французский, немецкий, русский, все три языка она знала хорошо. Заработок скудный, но позволял существовать. А через полгода после смерти Стефана к ней пришел Михаил Чирич.

«Твой муж был нашим братом, — сказал он тихо, сидя в той самой кафане „Аџамова“. — Он отдал жизнь за дело. Мы не забываем своих. Если ты хочешь продолжить его работу…»

И она согласилась. Не потому, что верила в победу. Не потому, что хотела мести, хотя отомстить не помешало бы.

Она согласилась, потому что это был единственный способ доказать себе, что Стефан умер не напрасно. Что ее выбор, ее слова о долге, имели смысл.

Если борьба бессмысленна, значит, она убила его своими словами. Если борьба имеет смысл, значит, его смерть была жертвой ради великой цели.

Три года она жила с этой мыслью, балансируя на грани между верой и отчаянием. Переводила для организации письма на других языках, передавала сообщения, иногда помогала с документами.