Книга Миссия в Сараево, страница 58 – Алим Тыналин

Но я сейчас неумелый журналист.

Поэтому держу макет неправильно. Слишком низко. Замахиваюсь неуклюже, от локтя, а не от плеча.

Бросаю. Слабо. Макет летит по плоской дуге, падает на землю за несколько метров до ямы.

Смех. Громкий, издевательский.

— Журналист! — кричит кто-то. — Ручкой махай сильнее!

Попович усмехнулся.

— Ладно, Соколов. Видно, не твое. — Он забрал макет. — Иди, отдыхай. Ты здесь наблюдатель, не боец.

Я кивнул, отошел.

Внутри застыло холодное удовлетворение.

Попович окончательно уверен, что я слабак. Романтик. Неумелый.

Это хорошо.

Стоял в стороне, смотрел, как остальные метают. Запоминал, кто сильнее, кто точнее, кто боится.

Принцип бросал еще дважды. Оба раза слабо. Но упорно, без жалоб.

Этот не сдастся. Слабый, больной, но с железной волей. Такие опаснее всего. Потому что не боятся умереть.

К вечеру все устали. Курсанты разошлись по баракам, кто-то к костру. Ужин еще не скоро.

Я вернулся в свой барак, сел у окна.

На плацу несколько курсантов сидели у костра. Кто-то играл на гармошке. Грустная мелодия, сербская. О потерянной свободе, о борьбе, о смерти.

Принцип сидел один, в стороне. Смотрел в огонь. Неподвижный, как статуя.

Я отвернулся от окна. Лег на нары, закрыл глаза.

Первый день прошел. Маска держится. Попович уверен, что я слабак. Танкович тоже.

Но Принцип… Он сомневается. Наблюдает.

Ночью я проснулся резко, без причины. Глаза открылись сами, тело напряглось, готовое к опасности. Привычка из прошлой жизни, где сон мог стать последним, если не чуять вовремя угрозу.

Но опасности нет. Барак спал. Слышался храп, тяжелое дыхание, кто-то ворочался на скрипучих нарах. За стеной тишина. Лагерь погрузился в ночь.

Я лежал неподвижно, смотрел в потолок. Лунный свет пробивался сквозь единственное окно, рисовал бледные полосы на деревянных балках. Где-то далеко ухнула сова. Ветер шелестел в соснах.

Часа три ночи, не больше. Я определил по ощущениям, по положению луны за окном.

Сон не возвращался. Я знал, что не вернется. Слишком много мыслей.

Я тихо поднялся с нар. Половицы скрипнули под ногами, я замер, прислушался. Никто не проснулся. Накинул пиджак, вышел из барака.

Снаружи прохладно. Июньская ночь, воздух свежий, пахло смолой и влажной землей. Луна почти полная, висела над верхушками сосен, заливала лагерь серебристым светом.

Я стоял у двери барака, привыкая к темноте. Плац пустой. Костровище погасло, только тлели угли. Остальные бараки темные, спят. Только в одном, штабном, горел свет. Танкович еще работал.

Караульный у входа в лагерь дремал. Я видел его силуэт у дерева, голова склонилась на грудь. Плохая охрана. В Аламуте за такое жестко наказывали.

Я медленно пошел вдоль бараков, держась в тени. Моя давняя привычка, не показываться на открытом пространстве, использовать укрытия. Хотя здесь я не враг. Здесь я свой.

Но все равно я не верил никому.

Я обошел столовую, прошел мимо склада оружия. Дверь на замке, железном, массивном. Охраны нет. Значит, замок надежный, или Танкович считает, что в лагере воровать некому.

Подошел к краю лагеря. Здесь начинался лес, густой, темный. Сосны стояли стеной, лунный свет едва пробивался сквозь ветви. Пахло хвоей, сыростью, грибами.

Я остановился, прислонился спиной к стволу сосны. Смотрел на лагерь.