Книга Королевская кровь. Книга 3, страница 241 – Ирина Котова

Впрочем, обучал он на славу. И правила вбивал в буквальном смысле слова. Объяснял, как вести себя и в кабацких драках, и при спорах с дворянами, ставил удары, отчитывал. Выматывал их как мог.

Майор умер от инфаркта прямо во время тренировки, на последнем курсе. Он был одинок, курил, как паровоз, пил — и грубоватой отцовской любовью любил своих воспитанников. И последние его слова были «Теперь без меня, волчата».

Люк невесело подумал, что майору-то было всего тридцать шесть. Совсем молодой, чуть старше его самого сейчас, он казался им, мальчишкам, умудренным стариком. Уже после Кембритч оценил то, что этот угрюмый мужик для них делал. Он учил их жизни — не светскому этикету, который в них вкладывали наравне с уроками словесности, актерского искусства, математикой и танцами, на которых мальчишки, кривясь и оскорбляя друг друга, становились в пары. Он легко говорил о женщинах, отвечал на вопросы, волновавшие парней, вступающих в период созревания, выслушивал проблемы с родителями и давал советы — прямолинейные, невежливые. Не давал им спуску, награждал обидными прозвищами — сам Люк был у него «доходягой» — но при этом помогал небогатым ученикам, тратя на них скудную зарплату военного преподавателя. Да и тяжелый, заставляющий потеть и кривиться от боли труд в зале и на ринге стал тем немногим, что радовало Люка в училище.

И только когда Люк приезжал на каникулах в Мелисент-хаус, к матери, он снова погружался в ее спокойную, безграничную любовь, словно возвращался обратно в детство. Он не оставлял надежды переубедить деда, устраивал ему скандалы, пытался говорить холодно и с достоинством, уговаривал с шутками и смехом, оскорбленно молчал и игнорировал его — но итог был один. Он снова уезжал в училище.

Вода в ванне совершенно остыла, и Кембритч неохотно встал, вытерся, захватил полупустую бутылку, бокал и сигареты и побрел в едва успевшую прогреться спальню. Сел на кровати, вытянув длинные ноги поверх тяжелого белого покрывала с вышитыми серебром гербами Дармоншир, налил себе еще вина и отсалютовал языкам пламени в камине.

— За тебя, старый деспот, — сказал он мрачно и выпил залпом, как виски.

Второй отрадой в училище была гоночная трасса, расположенная через дорогу. Из окна третьего этажа, на котором находилась комната Кембритча, было превосходно видно соревнования. Он почти полгода подглядывал через стекло, слушал шум моторов, наблюдал за проносящимися с невероятной скоростью болидами, за женщинами в широких шляпках, за вальяжными мужчинами, за пилотами и суетой у боксов. В один из выходных на третьем курсе купил билет на очередной тур Гран-при трасфлая в Инляндии. И пропал.

К окончанию училища он знал всех пилотов по именам, ухитрился стать своим в боксе одной из команд — его поначалу гнали, потом узнали, что перед ними внук самого Дармоншира и сменили гнев на милость, предупредив, однако, что ежели сольет секреты конкурентам, то имя ему не поможет. Люк в те дни, когда команда выступала в Лаунвайте, смиренно сидел в уголочке, наблюдал за суетой, за подготовкой машин к старту, потом болел за «своих» и был совершенно счастлив, когда пилоты «Бронз» выигрывали. Со временем к нему привыкли так, что считали чем-то вроде талисмана команды, стали показывать устройство болида, объяснять, как собирать машину, как подбирать шины. Давали мелкие поручения, звали на буйные празднования побед. И даже позволяли катать по трассе. Ради этого он готов был часами подавать инструмент и слушать подтрунивания механиков. Потому что во время заездов сливался с узким болидом, чувствовал скорость и взрыв адреналина всем телом, и с удовольствием принимал удивленные похвалы видавших виды работников.