Книга Шустрое счастье, или Охота на маленького дракона, страница 38 – Анна Гаврилова

— Пойдём, – успокоила сына лавочница. – Обязательно.

Лишь теперь мне удалось проглотить застрявший в горле ком. Ещё я смогла выпрямиться и принять какое-то подобие беззаботного вида.

— А я слышала, что Астра больше не выступает, – сказала тихо.

Мальчишка посмотрел как на дурочку. Тут же оторвался от материной юбки и достал из кармана вдрызг перепачканных штанов свёрнутый вчетверо листок. Листок этот был храбро передан незнакомой тёте.

Оказалось – реклама, причём до боли знакомая. На ней действительно была изображена я. Ну то есть дракон в интерпретации одного не слишком талантливого провинциального художника – этакая страхолюдинка с крыльями и коварным выражением морды.

Глядя на эту картинку, я непроизвольно скривилась. Спросила, не скрывая скепсиса:

— И в котором часу начало?

— В семь, – отозвался мальчишка. Потом махнул рукой и добавил: – Цирк за северными воротами встал.

На том и разошлись.

Я выкупила две книги, зато листовку не вернула. Сын лавочницы мой поступок не оценил и даже попытался возмутиться, но схлопотал лёгкий подзатыльник от матери, в результате чего ограничился сердитым взглядом и не менее сердитым сапом.

Ребёнок был искренен, но приличную с виду тётю всё равно не проняло. Я была слишком удивлена новостями. И хотя семь лет на арене сформировали острую неприязнь к цирку, точно знала, что на представление пойду…

Сижу. На лавке, в первом ряду, в окружении зажиточных горожан и их детишек. И понятия не имею, как относиться к действу, которое разворачивается перед глазами.

С одной стороны, это по-настоящему красиво. С другой… я столько раз видела Фейри, жонглирующего зажженными мячиками. Столько раз наблюдала, как Фил выделывает кренделя на высоченных ходулях. Выкрутасы Рины с лентой тоже давным-давно приелись, но когда смотришь на это из зрительного зала, а не из-за кулис, сидя в ошейнике и на поводке, ощущения совсем другие.

Когда ты зритель, цирк – праздник! А все номера кажутся просто забавой. Мол, вышли, покрасовались и ушли, хотя на самом деле это огромный труд. Но…

Но по-настоящему оценить труд тех, кто долгих семь лет держал тебя в клетке, очень тяжело. Испытывать симпатию к людям, чьими стараниями ты столько мучилась, – ещё тяжелее. Пищать от восторга, хлопать, топать… Мм-м, нет. Это не для меня.

Хотя, повторюсь: красиво!

И я… сижу. Жую жаренные в меду орешки, смотрю и пытаюсь нащупать в глубинах своей души ностальгические настроения. Но ностальгии нет. Впрочем, злости тоже не ощущаю.

Весь этот усыпанный блёстками мир кажется таким далёким, таким чужим… В какой-то момент начинает чудиться, будто это не я жила в труппе долгих семь лет. Словно это не меня пороли плёткой в случае непослушания и временами держали на воде и жиденькой каше.

Будто это не меня периодически забывали выгулять, и вовсе не мне приходилось отчаянно ёрзать на подстилке из соломы в надежде не описаться и вопить во всё драконье горло, дабы привлечь внимание гадких людей.

Словно… не со мной.

Поэтому сижу. Смотрю, жую, честно пытаюсь проникнуться духом праздника.

Народу, который набился в зрительный зал, искренне нравится. Не только детвора, но и взрослые смотрят широко распахнутыми глазами, с восторгом. Эти эмоции оказываются довольно заразительными, и я не замечаю, как тоже начинаю улыбаться. Впрочем, нет. Это скорее ухмылка.