Книга Рыжий и скрипка, страница 122 – Софья Ролдугина

«Сайко ведь тоже рассказывал про какую-то зловещую флейту, – размышлял Джек, собирая вещи. Медовый леденец таял на языке, оставляя привкус лета на излёте, последних жарких деньков. – Или про свирель, от звуков которой человек выворачивается наизнанку… Чем вообще отличается флейта от свирели?»

Пронеслось в голове, что уж Сирил бы точно знал правильный ответ, но Джек отогнал эту мысль прочь: не хватало ещё снова начать прокручивать в памяти, как по-идиотски они расстались.

За минувшие несколько часов постиранная одежда успела высохнуть. А больше особенно ничего собирать и не надо было – все пожитки, включая обновлённый запас провизии, легко уместились в сумку. Джек закинул её на плечо, попрощался с хозяином – и двинулся к развилке. Третье ответвление, больше напоминающее звериную тропу, издали и вовсе было не видать – вот по ней-то и предстояло отправиться в путь.

…пустоши приняли Джека гостеприимно.

Собственно, их и пустошами-то звать было нечестно: всюду торжествовала жизнь. Деревья в первый час-полтора встречались изредка, но если уж попадались, то подпирали небеса. Листья бука – больше мужской ладони; у дуба жёлуди – с мизинец, а кряжистый ствол такой, что только вчетвером обхватить; два огромных тиса срослись между собой и напоминали теперь дом… да и были домом – для здешнего зверья. Совы, змеи, хорьки – Джек только и успевал водить носом из стороны в сторону, улавливая знакомые и незнакомые запахи. Его самого, впрочем, никто будто бы и не замечал: отправляясь в дорогу, он завязал на поясе узел, как научил Эйлахан, и только потом обернулся лисом. Нехитрое колдовство исправно работало: серый заяц, который обгрызал оранжевые ягоды-фонарики с низко наклонённой ветви шиповника, даже ухом не повёл, когда Джек пробежал рядом. Был немалый соблазн вцепиться в пушистый серый бок, но сытость после плотного ужина ещё не прошла. А охота ради забавы… Это Джеку, пожалуй, не нравилось.

Поначалу путь, указанный шулером-франтом, совпадал с еле заметной тропой на пустошах. Но у розового олеандра, пышно цветущего, несмотря на время года, пришлось отклониться в сторону – и дальше идти уже, ориентируясь на приметы. Постепенно почва стала более топкой. Больше появилось влаголюбивых растений – осоки, незнакомых вьюнов, усыпанных сизыми ягодами, и пышных мхов. Исполинские дубы и буки исчезли совсем; зато появились в изобилии кривоватые, невысокие сосенки, а ещё какие-то деревья-уродцы со стволами, словно бы свитыми из пучка верёвок, и корнями, изгибающимися как змеи.

Близ расколотого камня – третьего или четвёртого по порядку ориентира – Джек учуял засаду: из зарослей вереска, с виду непролазно густых, отчётливо тянуло душком того самого франта, который и рассказал о кладе на болоте.

«Ага… Вот поэтому его и не было в таверне с приятелями, – пронеслось в голове. – Плохо. Если он тут, значит, он и правда в сговоре с той троицей, о которой упоминал хозяин, и почти наверняка вся банда в курсе, что я собираюсь к ним заглянуть на огонёк».

Осторожного лиса франт, однако, не заметил: может, оттого, что уже стемнело, а может, потому, что действовал колдовской узел, отводящий взгляды. Но Джек всё равно ступал с тех пор ещё осторожнее, чем прежде, – и бежал не по указанному пути, а как бы чуть в стороне от него… Ночь шла своим чередом; луна взбиралась на небосвод. Близилось место, где якобы спрятан был клад… И вот наконец ориентиры и приметы кончились, а с ними вместе и тропа, до сих пор едва-едва заметная. Зато потянуло по ветру дымком, словно кто-то поодаль, в километре или двух отсюда, жёг костёр.