Книга Только нет зеленых чернил, страница 42 – Наталья Веселова

С того дня комбат перестал смотреть на Валерку волком, а, послушав добрых людей, представил к медали «За отвагу». Шутка ли – рискуя жизнью, она спасла политрука Введенского – и никто не знал, что в те страшные минуты она спасала на самом деле не его, а себя: нечто очень ценное в ней самой погибало вместе с ним под руинами… Его, сильно контуженного, но и только, отправили в полковой медсанбат. Но все остальные, кто находился в лазарете в тот час, погибли на месте: и недосостоявшаяся любовь его, Светлана, и два юных санинструктора, и санитарки, и пациенты. Не выжил никто. Вообще, вокруг регулярно гибло много знакомых Валерке людей: постоянно убивало техников и оружейников на аэродроме; прямым попаданием уничтожило зенитный расчет; крупный осколок, залетевший в штабной блиндаж, махом снес голову молодой переводчице; при бомбежке смертельно ранило в живот красивую, как артистка, корреспондентку газеты, уже садившуюся в «эмку», чтобы уезжать обратно в Ленинград… Там, в городе, умирали не так: трупы на улицах были просто «хрусталь» или «пеленашки», они как бы утрачивали со смертью право называться людьми, а мертвую тетю Шуру Лека так и не видела. Но здесь, на аэродроме, смерть не обезличивалась так пугающе, и, кроме того, оставались какие-то силы на глубокую черную скорбь, почти утраченные в Ленинграде. И только теперь, на войне, сердце начало по-настоящему спасительно каменеть.

В конце лета на аэродром вдруг приехал невероятно важный дивизионный комиссар, и Валерке велели на всякий случай ему на глаза не попадаться: мало ли, увидит ребенка да и озвереет, прикажет убрать немедленно – и куда денешься. Но он сам зачем-то сунулся в палатку нового лазарета, и первым человеком, испуганно вскочившим с табуретки ему навстречу, оказалась именно Лека, как раз успевшая приладить к выстиранной гимнастерке свою новенькую медаль.

— О… – удивился дивизионный. – Какой тут боец у вас! Ты кто?

— Воспитанник батальона Валера Воронец! – звонко отрапортовала девочка, вскинув руку к пилотке.

— Хм… Смышленый, видать, паренек, – одобрительно кивнул комиссар. – За что награжден медалью?

— За спасение раненого политрука Введенского под обстрелом, – бархатно подсказал из-за спины кто-то местный из сопровождающих.

— Ого! – Начальство строго обернулось: – Воспитанника оформить как положено! Чтоб не подпольно он у вас тут находился, а по всей форме!

Вскоре после этого Валерка неожиданно обрела официальный статус в батальоне, а документы на нее, как и раньше представление к награде, в штабе заполняли, от греха подальше старательно избегая склонения имени и фамилии. И было ей по этим документам полновесных тринадцать лет – записывали-то с ее слов. Подумаешь, просто ростом не вышел воспитанник… «Хорошо, что ты не в юбке ходишь, а в галифе, – говорили ей многие девушки на аэродроме. – Понял бы, что девчонка, – вмиг бы в детдом отправил, никакая медаль бы не спасла. Он, говорят, известный женоненавистник, все о нравственности в дивизии печется, старый хрен…»

Осенью, когда пошли глухие разговоры о предстоящей передислокации, из медсанбата вернулся выздоровевший политрук Введенский. Он выглядел почти как раньше, только чуть-чуть – едва приметно, но беспрестанно – тряслась обритая наголо и оттого трогательная голова. И хотя уж не было на земле Светланы и не к кому как будто стало ему бегать в гостеприимный лазарет, он все равно ежедневно приходил по-прежнему – многие думали, что из благодарности за спасение – к своей названой дочери Валерии.