Книга Крик Алектора, страница 79 – Наталья Веселова

Она проглотила остатки коньяка и робко призналась:

— Я не умереть боюсь, а умирать. Потому что, мне-то ведь никто не назначит обезболивающее, если я окажусь… под развалинами… вся переломанная… и буду лежать в кромешной тьме… со страшной болью… и душераздирающими мыслями о близких – живы ли они, и если умерли, то как. Или если я буду гореть живьем на улице – пусть даже очень недолго, секунды… Они ведь вечностью покажутся… – пустой стакан вдруг задрожал у нее в руке.

Завотделением быстро пересек кабинет и наполнил вибрирующую тару почти до края:

— Ну-ну-ну… Надо же, какая натура утонченная! Не умереть, а умирать… Скажите-ка! А между прочим, если это случится, например, здесь, на работе, то все будет гораздо хуже: дом этот мощный, сталинский, бомбоубежище – я сам видел в прошлую тревогу – очень прочное и может даже выдержать, если, конечно, не в эпицентре окажется… Ну, что вам сказать… Еда-вода закончатся; канализация… гм… тоже ненадолго… А выходить будет некуда, да и все выходы наверняка завалит. Совсем. Спасательных работ, скорей всего, вовсе не дождемся… Так что представить, как именно мы будем умирать в этом случае, почти невозможно… То есть, возможно, но слишком ужасно, чтобы представлять.

Виолетта робко подняла глаза: он стоял почти рядом – мужчина ее мечты: высокий, с абсолютно белыми, без единой темной пряди, волосами, смуглым лицом, изрезанным глубокими морщинами; открытая до локтя сильная, длиннопалая, с широкой ладонью рука лежала на спинке стула… Все очень просто получилось – из-за клюквенного морса. Сегодня на дежурство Ваня пришел со своей Ба, но она уже знала, что больше на такое не согласится: ребенок измучился и хныкал от одиночества и безделья, рисовать бесконечно, сидя в скучной сестринской, ему надоело, играть было не с кем, больничная еда оказалась еще хуже детсадовской… Он пробовал слоняться по отделению, заходить в палаты – но быстро от этой затеи отказался: в мужских послеоперационных стоял такой смрад, что, лишь заглянув туда, он с отвращением захлопывал дверь и зажимал двумя пальцами носик, а в не таких вонючих женских тоже особенных развлечений не обнаружилось… После отбоя Ваня сам попросился лечь – уж больно хотелось ему скорей дожить до конца бабушкиного дежурства – но долго ворочался перед сном в пустовавшей платной палате, где на полу ожидал очередного звездного часа еле дотащенный Виолеттой тяжеленный «тревожный рюкзак». В нем же влюбленная бабушка принесла две бутылки жидкого клюквенного морса – одну для внука, а для дежурившего в тот же день Олега Петровича – другую, которую после отбоя, помявшись и потоптавшись слегка, решилась занести к нему в кабинет. Влюбленная несмело постучалась, просунула в дверь голову и прошептала:

— Я… тут вот… подумала… может быть, вы попьете… домашний… – и с ужасом услышала, что голос звучит жестко и неестественно, будто она врет под чьим-то проницательным взглядом.

— Поставьте куда-нибудь, – не отводя глаз от монитора, буркнул он, занятый, верно, заполнением истории болезни.

Виолетта осторожно водрузила бутылку на журнальный столик и на цыпочках вышла, в очередной раз уязвленная… «А что ты хотела? – горько сказала она самой себе. – Ты что, не знала, что этому мужику до тебя как до лампочки? Что он и по имени тебя не помнит? Чего ты суешься-то к нему? Чего ты ждешь, дура? У него таких как ты… Нет, не таких – в два раза моложе и в двадцать красивее – все отделение!». И она дала себе клятву больше никогда не предпринимать никаких заведомо обреченных на провал попыток сближения… Но эти его глаза… Такие светлые и серьезные… Что они таят? Любил ли он когда-нибудь по-настоящему, или всегда презирал «безмозглое бабьё»?