Онлайн книга «Крик Алектора»
|
Он закрыл глаза, выпрямился, изо всех сил пытаясь сосредоточиться, вспомнить. Буквально недавно – да минувшей весной – этот милый Рюрикович в больнице, в Острове, убежденно доказывал, что сейчас Пушкина вполне можно было бы спасти, – и даже вдохновенно рисовал – руками в воздухе! – план операции, как он ее видел… Что же он тогда… Впрочем, и без него можно догадаться… Димка Волков, Димка… Тебя бы сюда сейчас… Нет – к тебе бы… Вскрыть брюшную полость нижним серединным разрезом… Эвакуировать выпот и кровь… Это не эвакуировать – это выгребать придется… Резецировать участки тонкого кишечника… А их там, может, десять… Восстановить непрерывность кишечной трубки… Ага, если от нее что-то осталось, а не одни лохмотья… Широко рассечь раневой канал, остановить кровотечение из поврежденных сосудов – еще пойди, найди их… Удалить пулю и осколки подвздошной и крестцовой костей – конечно, и окажется, что кроме осколков ничего и нет… Санировать и дренировать брюшную полость и малый таз… Ну, до этого-то моя пациентка вряд ли доживет: умрет от болевого шока и падения давления… Значит, еще и гемотрансфузию[105] надо делать… А какая группа у нее – поди узнай… Нет, это безнадежно все… Безнадежно. — Зина, ты случайно не знаешь, какая у Лили группа крови? Она быстро обернулась от стола: — Случайно знаю. Мы, в Ленинграде еще, вместе на медосмотре были и справки потом получали – помню, посмеялись, что группа у нас одинаковая – вторая… «Господи, вот это удача!» — …и резус положительный. — Какой резус? – оторопел Герман. — А вы и не знали? – с нескрываемым торжеством выпрямилась Зина, наивно гордясь случаем научить чему-то аж взрослого доктора; конечно, одичал он тут в лесу. – Его только в прошлом году открыли, в честь подопытной макаки[106] назвали. Бывает отрицательный и положительный. Переливать можно только одинаковый, как у нас с Лилей. А что это такое – я не очень поняла… — Умница! Ты главное поняла! – воспрянул Герман. – Пол-литра своей ты дать подруге, конечно, не откажешься? Тогда бросай все, тащи сюда другую лавку и ложись рядом… Сделаю прямое переливание, канюля есть у меня… Потерпишь? Но ты должна знать – вену твою… правую локтевую… пересечь придется и перевязать… Лишишься ты ее, в общем[107] … Это больновато. И, скорей всего… бесполезно: рана у Лили тяжелая, с ней даже в больнице трудно справиться, а уж здесь… Но… Зина уже подтаскивала лавку: — Не тратьте слов, товарищ доктор. Что бы ни было – надо сделать все, что можно, – она резво улеглась, закатала рукав, но вдруг дрогнула, как маленькая: – Только побыстрей, хорошо?.. – и закрыла глаза, веки затрепетали… Хлороформа не было у Германа уже давно – в Островской больнице он теперь находился на строгом учете, и просто так унести пузырек не получилось. Зато дал ему Димка чуть не целый ящик прокаина для местного обезболивания, благодаря чему все поверхностные операции, которые довелось отшельнику сделать за последние пару лет, не принесли пациентам боли – он даже зубы колхозникам научился лихо выдергивать. После переливания Лиля обрела чуть более человеческий цвет лица, но все еще лежала в забытьи – и Герман решился на инфильтрационную анестезию по Вишневскому – методом ползучего инфильтрата[108], применению которой обучился, дивясь прогрессу, когда ассистировал Волкову на ночных операциях. Впрочем, выбора не было. Добавил на всякий случай еще и внутрибрюшную – по Брауну… Весь сосредоточившись на операции, про Иисусову молитву позабыл вовсе: |