Онлайн книга «Крик Алектора»
|
— Пойдем, поможешь облачиться, – властно бросил он своему алтарнику. Убийца весело подхватился: — Другое дело, батюшка! – и оба ушли в палатку. Блудница осталась на берегу одна, обернулась на еще тонувшее в сливках утреннего тумана озеро… — Ну, надо же… – с легким изумлением прошептала она. – И, главное, как просто… * * * Молебен святым девам-воинам, мученицам Зинаиде, Елизавете и Людмиле служили по полному чину и, как первые христиане в катакомбах, – все вместе. Мятое облачение отца Петра и плохонький, лишь до щиколоток доходящий стихарь псаломщика Владислава сверкали, как червонное золото, в лучах быстро идущего вверх по привычной невидимой лестнице июньского солнца. Не забыли взять в поход ни кадило, ни ладан – и вокруг словно умытого серо-розового могильного камня курился умиротворяющий благовонный дымок… Под рясой иерея мелькали огромные грязно-белые кроссовки, а у служки его из-под стихаря виднелись худые, в рваных джинсах ноги, обутые в резиновые боты на рыбьем меху, единственная мирянка стояла в накинутом вместо платка капюшоне… С тропарями, где просто подставили нужные имена, все прошло гладко, а вот заключительную молитву придумывали всем малочисленным «миром» на ходу, подсказывая отцу Петру подходящие к случаю выражения: — О, три святые девы, мученичество за землю Российскую принявшие… — А вдруг они не за землю… Живот свой за други своя положившие… — …умолите Всемилостивого Бога даровать нам правильное понятие… — Лучше – путь наш управить к благополучному завершению предпринятого дела… — …и паки цело и безмятежно возвратиться… Нет, это эгоизм какой-то – чуть что – и о своих шкурах… Пусть – молите истине нас наставить… — … и спастися душам нашим… А когда вслед за отцом Петром прикладывались к теплому от солнца гладкому лбу камня, величание вдруг полилось стройно и ладно, сам собой рождался на устах забытый, но навеки родной, никогда из кровной памяти не исчезавший звательный падеж[100]: «Величаем вас, святые мученицы, девы-воины, Зинаидо, Елизавето и Людмило! И чтим святое страдание ваше, яже за Христа претерпели еси…». Солнце приближалось к зениту. Туман над озером давно уже рассеялся. — Ну, все, – словно разбуженный, замолчал и остановился отец Петр. – Одно дело мы сделали. Главное, мнится мне, не за горами. Но перед этим… – он осторожно стал вытягивать с груди цепочку с миниатюрной дароносицей. – Ваши грехи я все знаю, вы мои – тоже. У нас сейчас все не по канонам, но, надеюсь, по Христу. Складывайте руки. Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя приими… Не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзание Тебе дам, яко Иуда, но яко разбойник исповедую Тя… — Помяни, меня, Господи, во Царствии Твоем, – в одно дыхание закончили супруги[101]. Кругом почти в симфонию сливалось пение невидимых лесных птиц. Все ощущали сугубую торжественность и красоту момента, ничуть не смущаясь его сказочностью, заведомой неповторимостью. «Как исповедь во время пешего подъема на Фавор, – провел про себя быструю аналогию отец Петр, который лет сорок назад, молодым семинаристом ездил паломником на Святую Землю и ночью, в Преображение, поднимался по серпантину, исповедуясь духовнику группы на ходу, шагал вслепую, с головой, накрытой епитрахилью. – Шел тогда и думал: что угодно может в жизни повториться, но не это. Вот и сейчас… Такого дважды не бывает…». Он хотел, приобщиться первым, что всегда делал раньше в алтаре, но представил, как неизбывный, гнусный вкус плесени сейчас вернет его на землю, шмякнет о нее, неумолимую, и в который раз закровоточит сердце… Смалодушничал и причастил молодых людей первыми, потом обреченно поднес лжицу к своему паскудному рту… И ощутил восхитительный вкус дорогого церковного кагора – и даже, кажется что-то еще – другое, неназываемое, драгоценное – но запретил себе думать, чтоб не смутиться. С благоговением проглотил, запил из фляжки, дал ребятам… |