Книга Спасение души несчастного. Том 1, страница 234 – Лин Няннян

Справившись с замешательством, У Чан притронулся ладонью ко лбу и холодно произнес:

— Ты что удумал? – чем сильно позабавил Мэн Чао. Последний рассмеялся, поставил рядом со столом стул и, усевшись на него, сложил руки на груди.

— Показываю. Мы же для этого сюда пришли!

— И чем ты меня решил удивить? – склонил голову У Чан. – Своим обнаженным торсом? Если ты вдруг забыл, я мужчина такого же возраста, как и ты. Так что это можно было и не показывать!

Мэн Чао саркастично фыркнул, хлопнул глазами, а после, положив правую руку на стол, озвучил:

— Смотри на руку, а не на мое восхитительное и рельефное тело!

Он перевел взгляд на свою кисть, слегка напряг ее, и в считаные секунды все вены, тянущиеся от запястья до шеи, принялись алеть. Как только странный витиеватый рисунок проступил через кожу, Мэн Чао разжал кулак и спросил:

— Видишь?

Подобное невозможно было не увидеть! Под белой кожей заалевшие нити выглядели как разгоряченный металл, который тут же почему-то начал остывать. У Чан шагнул ближе, и не успел он в полной мере удивиться странному фокусу, как опешил: рисунок растворился на бледно-розовой руке Мэн Чао.

— Ч-что это?

Мэн Чао напряг кисть, заставляя красные нити показаться вновь:

— Проклятие дома Мэн.

— Проклятие? Я не слышал ни о чем подобном…

— Я вот тоже не знал, что людей можно за уши хватать, – ответил Мэн Чао и взглянул на приятеля.

У Чан закатил глаза:

— Будешь умничать – повторю!

Только еще недавно воспрявший духом вновь наполнился печалью. Мэн Чао некоторое время молчал, а после произнес:

— Я сиплый конь, что скачет за своим стадом и задерживает его. Куда бы я ни шел, я везде за собой веду смерть…

В пятилетнем возрасте Мэн Фэн сжег фамильное поместье и все, что его праотцы успели нажить. Большой дом, несколько оружейных и конюшен – ничего не осталось. Что уж там до сохранности семейных ценностей. Огонь так разошелся, что мог перекинуться на другие строения – всю ночь горожане его тушили и выносили из горящих построек поместья людей. Но пожар все же забрал несколько жизней, в том числе и госпожи – мамы Мэн Чао. Тогда, невзирая на страх и опасность, женщина вынесла сына на улицу и, обнимая его обожженными руками, передала слугам. Однако от полученных увечий она мучительно скончалась прямо на его глазах.

Все о Мэн Фэне отзывались лестно: тихий, спокойный ребенок, в меру шебутной, в меру игривый. Никто не стал бы и думать, что тот решит играть с огнем. Но всё же его обвинила в произошедшем одна из пострадавших служанок. Прямо над телом усопшей матери ребенка она выкрикнула свой приговор, навсегда отпечатавшийся виной в памяти Мэн Фэна.

На рассвете, когда все закончилось, среди выжженных развалин не осталось ничего. Не имея более финансов и других возможностей, отец Мэн Фэна продал земли и купил на вырученные деньги маленькую хибару на окраине. Впредь жили они очень бедно и плохо.

Несколько старых слуг перебрались вместе с ними, но и они вскоре покинули их: Мэн Фэн сильно изменился, и его поведение пугало помощниц по дому. Мальчик замкнулся в себе, не улыбался, не разговаривал, а от пары зажженных в комнате свечей забивался в угол и кричал: «Мама! Мама!»

Находиться в доме Мэн Фэн мог исключительно в полной темноте – слугам ни еды приготовить, ни жаровню зажечь; засыпал только укрытый весь с головой под одеялом. И каждую ночь ему снился один и тот же кошмар: как холодеют обгоревшие руки матери, как тускнеет ее теплый взгляд и как женщина, повисшая над ними, кричит: «Она больше никогда тебе не ответит, ты не заслуживаешь этого! Я знаю, что ты сделал! Зачем только она кинулась в огонь ради тебя?»