Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 426 – Иван Оченков

— Как ваше имя? – спросил я пленника по-польски, едва его стащили с лошади и поставили передо мной.

Очевидно, еще не пришедший в себя шляхтич промолчал, бездумно глядя на меня. Не дождавшись ответа, я обратил внимание на его жеребца. Несмотря на печальное состояние, вызванное раной в боку, было очевидно, что передо мной прекрасный образец лошадиного племени.

— Какой славный, – одобрительно проговорил я, – пожалуй, даже лучше, чем у меня, жалко будет, если сдохнет.

— Ну, иметь лошадь лучше, чем у вас – довольно просто, – с невинным видом проговорил Михальский. – Не в обиду будь сказано, государь, но на вашем мерине вряд ли было бы прилично ездить даже капитану рейтар. Сказать по правде, ваш конюший никуда не годится.

— Эко ты непочтительно о Мстиславском, – улыбнулся я, – зато он самый породистый в моих боярских «конюшнях».

По правде говоря, конь, на котором я объезжал укрепления Вязьмы, действительно неказист. Впрочем, особой вины моего главного конюшего в этом нет. Для парадных выездов у меня имеется прекрасный буланой масти аргамак, подаренный Черкасским еще до собора, избравшего меня царем. А в обычное время я выезжал на спокойном немолодом уже мерине немецкой породы, отбитом у поляков еще во время Московской битвы. Такой же был у меня, когда я служил в рейтарах, капрал Шмульке называл эту породу ганноверской. Наверное, поэтому я его себе и оставил, назвав за темную масть Волчком. Но вот захваченный вместе с шляхтичем белоснежно-белый жеребец арабской породы и вправду красавец. Особенно удивительно, что он жеребец. В Европу лошади этой породы попадали через Турцию, и существовал строжайший запрет султана продавать неверным жеребцов и кобыл.

Разрешалось торговать только меринами, так что этот красавец – определенно очень ценный трофей.

— Охромел, – посетовал Михальский, видя мое внимание, – жаль будет, если не поправится.

— Ничего, – беззаботно отозвался я, – кобылу покрыть он сможет и хромым, а если его отпрыски будут хотя бы вполовину так же хороши, то пользы от него будет больше, чем от большинства моих бояр. Интересно, кто же его хозяин… ты пленных не расспрашивал?

— В этом нет нужды, ваше величество, я узнал этого человека. Не сразу, но узнал.

— И?.. – выразительно посмотрел я на Михальского.

— Это ротмистр Кшиштоф Радзивилл.

— Да иди ты!.. Какая нелегкая затащила в эту глушь такого знатного пана?

— Этого я не знаю.

— Чертовски ценный пленник тебе достался, Казимеж! – воскликнул я, назвав его прежним именем.

— Корнилий, государь, – вежливо, но твердо поправил он меня, – и я не один был.

— И кто же тебе помог спеленать этого зверюгу… Федька? Ай да молодец, далеко пойдет! Чего хотите в награду?

Вышедший вперед парень покраснел до корней волос и, тряхнув головой, решительно сказал:

— Нет для меня выше награды, чем служить тебе, государь!

— А ты, как я посмотрю, поднаторел при дворе-то, – усмехнулся я, глядя на Панина, – эдак ответить не всякий бы стольник сумел. Ладно, за богом молитва, а за царем служба не пропадает. Будет тебе награда!

— Твоя школа? – вопросительно повернулся я к Михальскому. – Сам-то попросишь чего, или тоже будешь политес разводить?

— Да где мне, – улыбнулся Корнилий, – это вот Федя из молодых да ранний, а мне чем пожалуют, то и ладно!