Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 399 – Иван Оченков

— Как здоровье моего брата короля Сигизмунда? – спросил я шляхтича.

— Мой король здоров, – отвечал он, подбоченившись, – но брат ли он вашей милости?

Проговорив это, посланник вытащил грамоту и без поклона подал ее дьяку. Тот развернул ее и, повинуясь моему кивку, начал читать:

— Мы, Сигизмунд III Божьей милостью король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жмудский, Ливонский, а также наследный король шведов, готов и вендов, пишем к тебе, герцог Мекленбургский, называющий себя также московским царем…

При этих словах в палате поднялся ропот, а дьяк, сообразивший, что именноон читает, замолчал.

— Господин посланник, как ваше имя? – спросил я шляхтича ничего не выражающим тоном.

— Меня зовут Кшиштов Чаплинский, я шляхтич герба Дрогослав…

— Мне нет дела до вашего герба, господин наглец. Единственная причина, по которой вы до сих пор не болтаетесь в петле, это то, что вы посланник. Передайте вашему королю, что я искренне печалюсь о его бедственном положении.

— Что это значит? – удивился Чаплинский.

— Боже мой, как же обнищал мой добрый брат Сигизмунд – во всей Речи Посполитой не смог он найти умного человека, и прислал своего шута!..

— Будь я при сабле, никто бы не посмел… – начал было шляхтич, но я его перебил:

— Да где это видано, чтобы шутам сабли давали? Насмешил ты меня, убогий. Жалую тебе за то кафтан скомороший да шапку с бубенцами, а теперь пошел вон отсюда!

К наглому шляхтичу тут же подскочили стольники и, не забывая время от времени награждать его, будто ненароком, тумаками и пинками, поволокли к выходу.

— Себе запишите, – продолжал я говорить уже дьякам, – что грамоту королевскую государь принимать не велел, а приказал вернуть с наддранием. А гонца велено без чести гнать из Москвы и кормов ему на дорогу отнюдь не давать!

Выходка поляка ничуть меня не расстроила. На самом деле король Сигизмунд крупно подставился. Признает он меня царем или нет, это его личное дело, князем Священной Римской империи я от этого быть не перестаю. И вот тут он и оплошал: документ составлен не по форме, с титулованием его гонец напутал, и все это в присутствии, можно сказать, дипломатического корпуса. Бывало, и за меньшее войны объявляли. Окончив прием, я распустил думу и пошел к себе в покои. Со всех сторон ко мне кинулись стряпчие и постельники и стали помогать разоблачаться. Золотой венец принял и убрал сам Вельяминов. Поскольку знаменитая шапка Мономаха вместе со скипетром большого наряда находились в Польше, увезенные Ходкевичем во времена семибоярщины, моим парадным головным убором была так называемая Казанская шапка. Наконец переодевшись, я отослал всех лишних прочь. Остались со мной лишь Рюмин и Вельяминов.

— Ну что скажете? – обратился я к ним.

— Зарвался Жигимонт! – рубанул воздух рукою Аникита. – Не иначе, хочет войны. Ничто, ищущий да обрящет – попомнит еще, как таковые послания сочинять!

— Сигизмунд, конечно, поступил неучтиво… – задумчиво протянул Клим, – даже мне ведомо, что так государям в чужие земли не пишут; но отчего он так поступил? Может, умысел какой имеет?

— Ты полагаешь, что он хотел меня спровоцировать?

— Пожалуй, да. Ваша решительность известна, ваше величество, а уж после того как вы расправились с Заруцким и Мариной, можно ожидать от вас немедленного похода.